Курс на Арктику

Мастерская бюро «Stolman & Son» в Номе находилась в самом центре городка, неподалёку от военной авиабазы. Сквозь заиндевевшее от дыхания океана окно пробивался тусклый свет утренней Аляски, цепляясь за металлические блестки, витавшие в воздухе. В центре, подобно распотрошенному киту, стоял фюзеляж переделываемого «Форда Тримотора». У него, склонившись над открытым капотом центрального двигателя, стояли отец и сын. Платон Штольман, несмотря на седину в тёмных, все ещё густых волосах и сетку морщин у глаз, двигался с энергией тридцатилетнего. Он был здоров и уверен в себе. Его руки, в темных промасленных перчатках, двигались точно и уверенно. — Das ist der Punkt, Jakob, — раздался его низкий, хрипловатый от вечной стужи голос. — Смотри. Втулка коленвала. Играет. На полмиллиметра, но играет. На Анкоридже это терпимо. Над Чукоткой в сорок пять градусов мороза — kaputt. Разорвёт, как бумагу. Яков, в таком же комбинезоне, как и отец, с тёмными кудрями, выбивавшимися из-под кепки, внимательно смотрел. Его профиль, четкий, с горбинкой на переносице, был сосредоточен. — Ich verstehe, Vater. Но если мы заменим её на усиленную, с кадмиевым покрытием, нужно пересчитать балансировку всего узла. Иначе вибрация… — Иначе вибрация съест подшипники за пятьдесят часов, — закончил отец, и в его глазах мелькнула редкая, скуповатая улыбка одобрения. — Вот и считай. Цифры у тебя в голове лучше укладываются. Сделаем хороший мотор - продадим военным. Разбогатеем. Они перешли на английский, обсуждая поставщиков стали, потом на русский, споря о качестве сибирской лиственницы для усиления авиалыж. Этот лингвистический калейдоскоп был их естественной средой. Яков отвечал на том же языке, на котором к нему обращались, — легко, без акцента, будто переключая скорости в хорошо смазанном механизме. Дверь мастерской скрипнула, впустив порыв ледяного ветра и запах солёных брызг. На пороге стояла Молли, дочь хозяина соседней лавки снаряжения, пухлая, рыжеволосая и веснушчатая. — Доброе утро, мистер Штольман. Яков, — позвала она, и её взгляд, тёплый и открытый, задержался на Якове. Она принесла два бумажных пакета. — Мама напекла сдобы с корицей. Говорит, вы тут с утра до ночи, забудете поесть. — Очень мило с её стороны, danke schön, Молли, — вежливо, но с расстояния ответил Платон, лишь кивнув. — Спасибо, Мол, — улыбнулся Яков, принимая пакеты. Улыбка его была лёгкой, дружеской, но в ней не было того огонька, на который надеялась девушка. Она постояла ещё мгновение, словно ожидая приглашения, но, не дождавшись, снова улыбнулась и вышла, бросив на прощание: «Не простудитесь там!» Платон, не поднимая головы от двигателя, хмыкнул. — Добрая девчонка. Её отец предлагал мне в долю в своём деле. И дочку, кажется, не против пристроить. — Пап, — мягко, но твёрдо пресёк Яков. — Я не придаток к лавке. И не жених по расчёту. — Natürlich. Ты придаток к этим железякам, — весело парировал отец, стукнув гаечным ключом по шатуну. — И жених по расчёту, но на Арктике. Она тебя рано или поздно прихлопнет, если не будешь считать каждый винтик. И соперниц не любит. Девушки… — Он махнул рукой. — От них только отвлечение. Года три назад ты мне сам первый это сказал. Яков усмехнулся, вспоминая. Да, было время, когда его звучная фамилия, тёмные кудри и репутация лучшего пилота за полярным кругом привлекали внимание. В барах Нома и Анкориджа на него заглядывались — и жёны золотодобытчиков, и смелые журналистки из Нью-Йорка, и простые работницы. Яков не был святым, наслаждался вниманием, лёгкими романами, которые заканчивались так же стремительно, как начинались — с первым вызовом на рискованный рейс. Но к двадцати семи что-то перегорело. Суета, пустые разговоры, ожидание чего-то, чего он не мог назвать, наскучили. Яков искал не приключений, а дела. Не мимолётной страсти, а… чего-то настоящего. Такого же прочного и надёжного, как шов на сварной раме хорошего самолёта. — Я вырос, пап, — просто сказал он, вытирая руки ветошью. — И Арктика никого не «прихлопывает». Она просто показывает, кто чего стоит. Без скидок. Платон внимательно посмотрел на сына, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с грустью. — Gut. Значит, мои мозги и твои руки ещё на что-то годятся. Кроме как на то, чтобы угождать с железяками армейским чинам. Кстати, капитан Торнтон звонил. С Лэдд-Филд. Опять просит прогнать их новый «Консолидейтед» на морозостойкость. Говорит, только ты можешь дать честный отзыв. — Скажи, что я подумаю, — отозвался Яков, уже мысленно прокручивая в голове характеристики «Консолидейтеда». — Если они дадут его на неделю. Не на два часа. — Ach, ты уже торгуешься, как старый еврей, — засмеялся Платон, но в его смехе была гордость. — Ладно. Иди, разбери эти чертежи от деда. Он там на русском какие-то пометки налепил, я половину не понял. Яков перешёл в кабинет — тесную комнатку, заваленную чертежами, моделями самолётов и книгами на трёх языках. На столе лежала тетрадь в кожаной обложке — его летный журнал, и рядом — письмо от деда. Василий Никитич писал каллиграфическим почерком, извиняясь, что вложил в конверт вырезку из русской эмигрантской газеты про успехи советских полярников. «Посмотри, Яшка, — писал он, — может, интересно тебе будет…» Яков взял вырезку. В ней говорилось о готовящейся большой экспедиции по Северному морскому пути. Что-то ёкнуло внутри. Не ностальгия — её не могло быть к стране, которую он не знал. Скорее, вызов. Азарт. Там, в Советах, делают то, чему он посвятил жизнь. Но в ином масштабе, с иной, пугающей и манящей решимостью. Смелые, отчаянные люди, такие же, как и он сам. Штольман отложил газету. Его взгляд упал на фотографию на столе: он, лет двадцати, обняв двух таких же молодых пилотов на фоне своего первого «Трэвэл Эйра». Улыбки по-молодецки беспечные, глаза горят. Он почти не узнавал того парня. Тот жил, чтобы летать. Нынешний Яков летал, чтобы жить — чтобы чувствовать свою нужность, чтобы проверять на прочность и машины, и себя. Он был благороден не по происхождению, а по внутреннему кодексу: слово, дело, ответственность. Честолюбив — мечтал, чтобы самолёты «Stolman» летали там, где другие не рисковали. И очень, очень одинок в этой своей устремлённости ввысь и на север. Из мастерской донёсся стук молотка. Отец начинал новую работу. Яков вздохнул, развернул чертёж, на котором рукой деда были пометки на русском: «здесь слабо», «обратить внимание». Он погрузился в цифры и линии, в знакомый, упорядоченный мир расчётов. Но на периферии сознания, как далёкий, но настойчивый гул мотора, оставалось чувство ожидания. Где-то там, за бескрайними льдами и морями, его ждало настоящее дело. И, хотя он ещё не знал этого, ждала она. Девушка с учебниками и нотами в старой сумке и прямой, как курс по авиационному компасу, спиной. —— Раннее утро застигло Якова на заднем дворе, где в прочном деревянном вольере жили четыре их хаски: Ледди, Тандер, Фрост и Близзард. Воздух звенел от мороза и нетерпеливого, радостного скулёжа. Собаки уже знали, что если Яков вышел с рассветом, значит, будет работа. — Спокойно, ребята, спокойно! — крикнул он, отодвигая щеколду. — Всех накормлю. Из кухни вышла мама, неся большую дымящуюся кастрюлю. Пар от неё в морозном воздухе казался густым, как суп внутри — запах варёной трески с овсянкой. — Держи, Яша. Фросту поменьше, смотри, его опять эта старая рана беспокоит, — сказала мать, передавая кастрюлю. Яков вошёл в вольер. Собаки обступили его, виляя пушистыми хвостами, но сохраняя дисциплину. Он ставил кастрюлю на старую чугунную плитку под навесом и раскладывал густую массу по жестяным мискам. Ледди, вожак, с пронзительными голубыми глазами и серебристой шерстью, по праву ждала еду первой — но гордо, не суетясь. Яков почёсывал ей за ухом. Тандер, массивный чёрный пёс с громким лаем, толкался носом в его руку. Яков мягко отстранил его ладонью: Фрост, белёсый старик с мудрыми, слезящимися глазами, сидел в стороне. К нему Яков подошёл сам, положил поменьше, провёл рукой по боку, проверяя. «Держись, старина». И наконец Близзард, самая молодая и стремительная, пёстрая, кружившая вокруг, пока не получила свою миску. — Ты их совсем избалуешь, мама, — сказал он, возвращая пустую кастрюлю Анне Васильевне, наблюдавшей с порога. — Настоящие ездовые собаки сырую рыбу грызут на морозе, а у нас — домашняя похлёбка. — А ты попробуй-ка сырую треску в тридцать градусов жевать, — мягко укорила мама. — Они же не инструменты, Яша. Они семья. Особенно после того как Ледди вытащила тебя из того ущелья. Яков промолчал. Мать была права. Эти собаки были не просто транспортом для поездок в соседние поселки, когда погода не для полётов. Они были частью дома. На них можно было положиться безоговорочно. Яков присел на бревно рядом с доедавшим Тандером, позволил псу положить тяжёлую голову ему на колено. — Питер говорил, в Сибири тоже на собаках ездят, — задумчиво проговорила Анна Васильевна, кутаясь в платок. — И тоже их любят. Это, наверное, от холода такое… Верность. Чтобы не замерзнуть в одиночку, нужно знать, что кто-то твою спину прикроет. Яков смотрел на собак, вылизывающих миски до блеска. В их преданности не было ни сомнений, ни расчёта. Только ясная, жестокая и прекрасная правда Севера: ты заботишься — они служат. Никаких тайн, никаких укоров. — Фросту, может, дать сегодня отдых? — спросил он, вставая. — Я на Лэдд-Филд еду, могу на грузовике. — Поезжай, — кивнула мать. — А я с ними пройдусь. Им же тоже движение нужно. Яков потрепал на прощание Ледди по холке, толкнул плечом прибежавшего Тандера. — Потом, ребята. Потом прокатимся как следует. Он шёл к дому, а собаки провожали его взглядами до самой калитки, зная, что слово «потом» у хозяина — твёрдое обещание. В их простом мире всё было честно. И в эту минуту Якову отчаянно хотелось, чтобы и в его большом, человеческом мире всё было так же ясно: небо, машины, верные псы, честное слово. И, возможно, кто-то, чья преданность была бы такой же прямой и сильной, как взгляд серебристого вожака с глазами цвета зимнего неба. Двигатель «Трэвел Эйра 6000» работал ровным, убаюкивающим гулом. За спиной Якова, в пассажирском кресле, сидел профессор Харрис, геолог из Корнелла, и с жадностью впивался взглядом в бескрайнее белое полотно, расстилавшееся под крылом. Они летели вдоль хребта Брукс, к леднику Малспина, откуда Харрису нужно было забрать образцы пород, оставленные его студентом месяц назад. Яков чувствовал машину каждой клеткой тела. Он был опытным пилотом. Легкий встречный ветер, мелкая дрожь обшивки, едва уловимое изменение тона мотора, всё это складывалось в единую симфонию полёта. Он снял кожаные перчатки, на секунду коснувшись ручки управления голой рукой. Холодный металл, вибрация. Здесь, на высоте в тысячу футов над ледяной пустыней, он был абсолютно свободен и абсолютно на своём месте. Никакой раздвоенности, никакого чувства «между двух берегов». Он был цельным. Яков Штольман — пилот. Точка. «Внизу, на земле, всё сложно, — думал он, следя за линией разлома во льду, похожей на шрам. — Отец и его увлеченность, мать и её тоска по всему русскому, девушки с их ожиданиями… А здесь — чистая физика. Подъёмная сила, тяга, трение. Взять очередную высоту или погибнуть. Никаких полутонов». — Кажется, я вижу маркеры! — крикнул сзади Харрис, перекрывая шум. — Чуть левее, Штольман, у той тёмной морены! Яков кивнул, уже замечая едва видные оранжевые флажки. Посадка на ледник — не для слабонервных. Нужно было выбрать ровный участок, без трещин, учесть слепящее солнце, отражающееся от снега, и коварный ветер, дующий с ледяного купола. Он сделал разворот, снизился, выпустил лыжи. Сердце билось ровно и сильно, Яков был предельно сосредоточен и хладнокровен. Мир сузился до полосы белого снега, до стрелки альтиметра, до лёгкого треска в наушниках. «Три сотни… двести… держи ровно… ветер справа, парируй…» Лыжи мягко коснулись снежной целины, подняв облако ледяной пыли. Самолёт пробежал несколько десятков метров и замер, слегка раскачиваясь на неровностях. После выключения мотора стало очень тихо. — Боже всемогущий, Штольман, — выдохнул Харрис, бледный от восторга. — Это была лучшая посадка в моей жизни. Я думал, мы скатимся в ту трещину! — Нельзя было, профессор, — улыбнулся Яков, снимая шлем и очки. — Обещал же доставить вас в целости. Давайте быстро, у нас час, не больше. Погода может испортиться. Пока Харрис копошился у морены, выкапывая ящики с образцами, Яков обошел самолёт, проверил лыжи, стукнул по обшивке. Всё в порядке. Он поднял голову. Кругом сплошь безмолвие льда и неба. Одиночество торжества человеческого интеллекта над стихией было величественным. Он принадлежал этому. Обратный путь прошёл в молчании, профессор дремал, утомлённый адреналином и холодом. Яков думал о том, что такие полёты — его настоящая жизнь. Всё остальное подождет. Вечером они зашли в «Annette». Бар Питера был оазисом тепла и шума в холодном Номе. Всюду пахло жареным мясом, пивом, дымом сигар и растаявшим снегом. За стойкой, как всегда, стоял сам хозяин. Ему было хорошо за пятьдесят, но выглядел он моложе. Темные, с проседью, но всё ещё густые кудри падали ему на лоб, смугловатое лицо с живыми, чёрными глазами и легкой, постоянной полуулыбкой выдавало в нём скорее цыгана-скрипача, чем владельца бара на краю света. Он переехал в Штаты ещё до Великой войны и как-то сразу вписался в эту грубую, простую жизнь. — Яков! Профессор! — крикнул он, увидев их, и его голос, низкий и хрипловатый, перекрыл гам. — Живыми возвращаетесь? Или это ваши призраки пришли выпить мой виски? — Живые, Питер, живые, — засмеялся Яков, сбрасывая куртку. — Хотя профессор тут чуть не стал частью ледника. — А я бы не стал, — подмигнул Харрис. — Твой пилот, Питер, он артист. Дай ему самого лучшего стейка, мне — виски, ему — пиво. Пока Питер хлопотал у окна раздачи, предавая заказ повару, Яков наблюдал за ним. Этот человек был загадкой. Говорил на идеальном английском с лёгким, неуловимым акцентом, знал три европейских языка, а в его баре собирались и золотодобытчики, и учёные, и армейские чины с Лэдд-Филд. Он был своим для всех и в то же время чуть-чуть посторонним, как будто наблюдал за жизнью из-за стойки своего бара как зритель в театре. — Вот, держите, герои, — поставил перед ними Питер две тарелки с дымящимся стейком и картошкой. — За мой счёт. За удачный полёт. — Он прислонился к стойке, вытирая руки о фартук. — И куда на этот раз садились? — На Малспину, — ответил Яков, отрезая кусок мяса. — У профессора там клад зарыт. — Малспина… — задумчиво протянул Питер. Его взгляд на мгновение ушёл вдаль, будто он видел не задымлённую стену бара, а те самые синие льды. — Красивое место. Мёртвое и красивое. Как и многое на этом свете. — Он вдруг внимательно посмотрел на Якова. — А ты, Яков, на своего отца всё больше становишься похож. Тот же взгляд, когда о небе думаешь. Будто тебя тут нет, а ты там, за облаками. Яков улыбнулся. — Может, и так. Там проще. — Проще? — Питер хмыкнул, наливая себе кофе из жестяного кофейника. — Да нет, дружище. Там просто другие правила. Не проще. А здесь… — он обвёл рукой полный бар, — здесь правила сложные, но их можно обойти, если знать как. Или если уметь слушать. — Его чёрные глаза блеснули. — Ты, кстати, русский-то не забыл? Мать учила? — Не забыл, — покачал головой Яков. — Дома только на нём и говорю с матерью. — Молодец. Язык — это корни. Даже если дерево растёт на другой земле. — Питер отпил кофе. — Мой брат, — вдруг сказал он негромко, почти для себя, — тоже про корни говорил. Только он хотел их с собой взять, увезти куда подальше. Не успел. Яков промолчал, чувствуя, что это не требует вопросов. У каждого здесь было прошлое, о котором не спрашивали. Питер встряхнулся, и его обычная, широкая улыбка вернулась на лицо. — Ладно, не буду нагонять тоску. Ешьте. А потом — рассказывайте про ледник. Я тут, как в клетке, за стойкой, мне хоть чужими приключениями поживиться. Яков ел, кивал, рассказывал что-то Харрису. Но часть его внимания оставалась прикованной к Питеру. В этом человеке, в его спокойной, немного печальной мудрости, была какая-то глубина, которую он редко встречал. Глубина, похожая на ту тишину, что царила на леднике после остановки мотора. Тишина, хранящая свои тайны. ——— Дом Штольманов стоявший на окраине Нома, неказистый снаружи, но внутри напоминавший странный, уютный музей трёх культур. Пахло воском, хвоёй от гирлянды, которой Анна Васильевна украшала православную икону в красном углу, и жареной с тмином картошкой. Яков, вернувшись из бара, застал отца уже за столом, что-то чертившего карандашом прямо на клеёнчатой скатерти. Рядом лежала раскрытая книга по аэродинамике на немецком. — Du riechst nach Bier und Peter's Geschichten, — не глядя, проворчал Платон. (От тебя пахнет пивом и историями Питера). — Und du — nach Öl und Berechnungen, — парировал Яков, снимая куртку. (А от тебя — маслом и вычислениями). Из кухни вышла мама с дымящейся сковородой. Невысокая, круглолицая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, она излучала спокойствие, которого так не хватало мужчинам в этой семье. — Прекращайте пререкаться, как два хаски, — сказала она по-русски, мягким, певучим голосом. — Яша, мой руки. Отец, убери свои чертежи, поужинаем. За ужином царило привычное многоязычие. Анна Васильевна расспрашивала о полёте, и Яков отвечал ей по-русски, описывая ледник и учёного. Платон, нарезая мясо, вставлял реплики на английском о том, что лыжи на «Трэвэл Эйре» всё же нуждаются в доработке. Потом, обращаясь прямо к сыну, переходил на немецкий, обсуждая заказ из Лэдд-Филд. Это был их семейный код, в котором каждый язык был закреплен за определённой сферой: русский — для души и воспоминаний, английский — для бизнеса и быта, немецкий — для техники и серьёзных споров. — Яков, завтра с утра на Лэдд-Филд. Договорился насчёт «Консолидейтеда». Будешь его мучить неделю, как хочешь. Заплатят хорошо. — Ясно, — кивнул Яков. — Наша взяла. — Осторожнее там, не геройствуй, Советы в Арктике хозяйничают, — вдруг резко сказал отец. — Зов Родины дает о себе знать даже через океан, — мама Якова махнула рукой, отмахиваясь, как от суеверия. — Пустое, конечно. Но сердцу не прикажешь. — Сердцу нужно топливо и исправные клапаны, а не призраки, — резко подытожил Платон, вставая. Платон ушёл в мастерскую — его способ «переварить» любые семейные разговоры. Анна Васильевна принялась собирать посуду. — Он просто боится, Яша, — тихо сказала она. — Чего? — удивился Яков. — Что тебя потянет туда. К этим льдам, к этим… историям. Он построил здесь жизнь, костьми лёг, чтобы мы своими были. А всё, что оттуда — оно для него как болезнь. Опасная и заразная. А я скучаю. Яков подошёл к окну. За ним темнела уже ночная тундра, и только огни редких домов мерцали, как звёзды, упавшие на землю. Он чувствовал раздвоенность, как холодный сквозняк в тёплой комнате. Отец хотел, чтобы он был здесь, целиком. Мать своей тихой грустью тянула его к какому-то туманному «там». А он сам? Он хотел неба. А небо было одно и то же и над Аляской, и над Сибирью. И границ на нём не было. Он вернулся к столу, чтобы помочь матери, и взгляд его упал на сложенную на комоде газету — ту самую, эмигрантскую, с заметкой о советской полярной экспедиции. Яков поймал себя на мысли, что ему хочется не просто прочесть её, а выучить наизусть. Как будто в этих сухих строчках была зашифрована не чужая, а какая-то очень важная для него весть.