Курс на Арктику

Июль 1934 года выдался на редкость капризным. Над морем Бофорта висела белая мгла, смесь тумана и ледяной дымки, размывающая границу между небом и льдом. На аэродроме в Номе, несмотря на раннее утро, царила напряжённая суета. Яков проверял последние узлы своего «Локхид Вега», который после зимней модернизации в мастерской отца носил гордое имя «Полярная Звезда-II». Самолёт был почти неузнаваем: укороченные, усиленные лыжи, дополнительные топливные баки в крыльях, а вместо стандартного двигателя — перебранный, с усиленными карбюраторами и системой антиобледенения собственной конструкции Платона. Его инженерный ум выдавал одну идею за другой. — Ты уверен, что хочешь лететь один с этим… пассажиром? — Платон Штольман, стоя на крыле, старательно затягивал последние гайки на кожухе мотора. Его лицо было мрачнее, чем обычно. Он переживал за единственного сына. — Сводки погоды— дерьмо. А этот доктор… Я слышал, он паникует в воздухе, как мальчишка. — Он не паникует, он боится, — терпеливо поправил Яков, укладывая в кабину ящик с медикаментами. — И у него есть причина. Сейчас его брат лежит на Хершеле с аппендицитом. Я обещал привезти доктора. А погоду просчитаю сам. Яков за последний год изменился. Ему было уже двадцать девять, и юношеская беспечность окончательно уступила место спокойной, отточенной уверенности заматеревшего летчика. Он короче стриг свои тёмные кудри, которые теперь лежали жёсткими, непокорными волнами. Углы рта, прежде всегда готовые сложиться в беззаботную улыбку, теперь чаще были поджаты в сосредоточенную линию. Яков всё так же любил шутить в баре Питера, но шутки стали суше, с налётом усталой иронии. Он вырос. И полёт на Хершел был вызовом, который Яков сам себе назначил, не для славы, а чтобы доказать, что его и отцовские идеи работают там, где другие отступают. Пассажир, доктор Элиас Рид, нервно теребил портфель у трапа. Молодой, лет двадцати пяти, он выглядел бледным даже на фоне снега, с ужасом поглядывая на легкомоторный самолет. — Капитан Штольман, вы уверены, что… что мы сможем сесть? Там же, говорят, торосы... (торосы — это нагромождения острых и твердых горок льда от сдавления льдин другими льдами — прим.авт.) — Доктор, — Яков обернулся, и его глаза, серо-голубые и спокойные, встретились с испуганным взглядом Рида. — Мы сядем. У меня есть координаты ровной площадки, которую подготовили ваши коллеги. Ваша задача — держать свой медицинский чемоданчик наготове, быть смелым и не мешать мне работать. Договорились? Тон был не грубым, но не допускающим возражений. Рид покорно кивнул. Платон спрыгнул с крыла, тяжело ступив на утрамбованный снег. — Also. Проверяй давление масла каждые полчаса. И не лезь в облака, они сегодня, как наждак. Прямого курса держись. — Ja, Vater, — Яков кивнул. Они обменялись коротким, крепким рукопожатием. Больше никаких эмоций. Это был их ритуал. «Полярная Звезда-II» взревела, набрала скорость и оторвалась от земли, уносясь в белую пелену. Яков сразу взял курс на северо-восток. Под крылом поплыли знакомые картины: изрезанное фьордами побережье, потом — бескрайние ледяные поля, пронизанные чёрными трещинами. Красота, холодная и безжалостная. — Страшно красиво, — проговорил Рид, прилипший к окну. — Красота здесь — побочный эффект, — отозвался Яков, не отрывая глаз от приборов. — Главное — информация. Видишь эти полосы на льду? Это — напорные торосы. Значит, течение здесь активное, лёд подвижный. А вон там, видишь тёмное пятно? Это полынья. Значит, снизу тёплое течение. Всё это нужно читать, как книгу. На случай, если книга захочет перевернуть страницу раньше времени. Штольман говорил это не для запугивания пассажира, а констатируя факты. За годы полётов его отношение к Арктике стало почти мистическим — он уважал её, как уважают умного и беспощадного противника. Через три часа полёта погода, как и предупреждал Платон, начала портиться. Белая мгла сменилась низкой слоистой облачностью. Стёкла кабины покрылись тончайшей ледяной коркой. Яков включил систему антиобледенения — спиртовые оросители на лобовом стекле и горячий выхлоп, направленный на кромки крыла. Но облако стало гуще. Температура за бортом упала до минус пятнадцати, хотя на земле был июль. — Доктор, — сказал Яков, и в его голосе впервые за полёт прозвучала лёгкая напряжённость. — Надень парашют. Так, на всякий случай. — Что? Что случилось? — Рид испуганно обернулся. — Ничего страшного. Процедура. Так надёжнее. Яков увеличил обороты, пытаясь набрать высоту и выйти из облачности. Стрелка указателя уровня топлива дрогнула, показывая повышенный расход. «Карбюратор обмерзает», — пронеслось в голове. Он переключил подачу топлива на запасной бак, продул систему. На несколько минут мотор заработал ровнее. И тогда они вышли из облаков. Внизу расстилалась гигантская ледяная пустыня, уходящая за горизонт. И прямо по курсу, в разрыве облаков, сияло солнце, отражаясь в миллионах ледяных кристаллов. Это было ослепительно, нереально красиво. Рид ахнул. Яков позволил себе на секунду расслабиться и улыбнуться. Вот ради таких моментов… Грохот раздался внезапно, оглушительный, как взрыв. Самолёт дёрнуло, будто гигантская невидимая рука схватила его за хвост и тряхнула. Мотор захлебнулся, чихнул чёрным дымом и умолк. Наступила звенящая, страшная тишина, нарушаемая только свистом ветра. — О БОЖЕ! ЧТО ЭТО?! — закричал Рид. — Тише! — рявкнул Яков, и его голос, резкий и властный, мгновенно обрезал истерику. Его руки уже летали по панели, пытаясь запустить запасные системы. Бесполезно. Мотор был мёртв. Самолёт, теряя скорость, начал плавно снижаться, описывая широкую спираль над бескрайним ледяным полем. — Капитан! Мы падаем! — Мы не падаем, доктор. Мы планируем, — сквозь зубы процедил Яков. Его мозг работал с холодной, почти машинальной скоростью. Высота — 3000 футов. Скорость — 120 узлов и падает. Ветер — северо-западный, 15 узлов. Прямо по курсу — относительно ровное поле, но есть тени… значит, бугры. Левее — темнее, лёд старый, может быть толще и ровнее. Он взял штурмвал на себя, пытаясь выгадать каждую секунду планирования. — Эндрю, слушай внимательно. Когда мы коснёмся льда, будет жёстко. Пригни голову к коленям, обхвати её руками. Не двигайся, пока я не скажу. Понял? — П-понял. Яков игнорировал бешеный стук собственного сердца. Страх был, но он был упакован далеко внутрь, в маленький, твёрдый шарик, который не мешал работе. Он видел перед собой не опасность, а задачу. Очень сложную задачу с одним неизвестным: останутся ли они живы. «Полярная Звезда» теряла высоту. Ледяное поле стремительно приближалось, превращаясь из абстрактной белизны в рельефную поверхность с трещинами, буграми, синими прожилками. Яков выбрал площадку — длинную, относительно гладкую полосу старого, спрессованного льда. Он выпустил лыжи. Ветер сносил самолет в сторону. Он парировал, работая элеронами и рулём направления. Последние метры… Удар. Жёсткий, сотрясающий весь каркас. Лыжи на секунду схватились за лёд, потом самолёт подпрыгнул, ударился снова, понёсся, подскакивая на неровностях. Раздался душераздирающий звук рвущегося металла — правая лыжа, налетев на ледяной бугор, отломилась. Самолёт клюнул носом вправо, прочертив по льду фюзеляжем и крылом с оглушительным скрежетом. Казалось, это никогда не кончится. Наконец, движение прекратилось. В кабине повисла пыль, запах гари и бензина. Тишина. — Доктор? — хрипло позвал Яков. — Я… я жив, — отозвался сдавленный голос сзади. — Кажется. Яков отстегнул ремни. Его тело отозвалось болью в плече и рёбрах, но ничего не было сломано. Он огляделся. Кабина была цела, но из-под приборной панели валил дым. Он рванул тумблер аварийного отключения электропитания. Дым стал редеть. — Не двигайся, — приказал он Риду, сам выбираясь через покосившуюся дверь. Морозный воздух ударил в лицо. Картина была безрадостной. «Полярная Звезда-II» лежала на брюхе, развернувшись почти на 90 градусов. Правая лыжа отсутствовала, правое крыло было смято и торчало в небо под неестественным углом. Зато фюзеляж, благодаря усиленному каркасу, уцелел. Топливо не лилось — значит, баки не пробиты. Это была маленькая победа. Яков вернулся в кабину, помог выбраться доктору. Тот дрожал от волнения, но был в порядке. — Что теперь? — спросил он, глядя на бескрайнюю пустоту. — Теперь — работа, — сказал Яков. Его голос снова был спокоен. — Первое: оценить повреждения и подать сигнал бедствия. Второе: соорудить укрытие. Третье: ждать. Кто-нибудь да заметит наш дрейф. Он достал из разбитого носового отсека аварийную радиостанцию, развернул антенну. Сел на ящик, надел наушники. Только шипение эфира. Штольман повторял вызов каждые пятнадцать минут. Ответа не было. Яков открыл аварийный люк под сиденьем пилота. Его руки, действуя на автомате, вытащили стандартный для таких рейсов набор: компактную брезентовую палатку, два меховых спальных мешка, упакованные в чехлы, складной жестяной котелок и маленькую бензиновую горелку с канистрой на два литра. Отдельно лежала водонепроницаемая коробка: в ней — шоколад, сгущёнка, галеты, пачка сухого концентрата. Аптечка, сигнальные ракеты и, на самом дне, — тяжёлый револьвер «Кольт» и коробка патронов. — Первый приоритет — вода, — сказал он, оборачиваясь к бледному Риду. — Без еды проживём неделю. Без воды — три дня. Видишь этот синеватый лёд, не белый, а именно синий? Это старый паковый лёд. Ему годы. При замерзании соль вытесняется. Он почти пресный. Его и будем топить. Но для этого нужен бензин. — Он потряс канистрой. — Наша главная ценность. Еды хватит на десять дней. Бензина — на пять, если экономить. К ночи, которая в июле на этой широте была просто долгими сумерками, они оборудовали себе убежище в кабине, вытащив оттуда всё лишнее и утеплив проёмы спальными мешками и обивкой сидений. — Знаешь, капитан, — сказал Рид, согревая руки над крошечной газовой горелкой, — ты удивительно спокоен. — Паника не починит самолет, — отрезал Яков, разламывая шоколад. — И не растопит лёд. Она только сжигает ресурсы. А у нас их мало. — А ты не боишься? Яков помолчал, глядя на синеватый лёд за стеклом. — Боюсь. Но не смерти. А того, что не сделал что-то важное. Что где-то там, на земле, отец будет корить себя за каждый винтик, который, как ему покажется, он закрутил не так. А мать… мать будет смотреть на икону и молиться. Вот этого я боюсь. Штольман говорил тихо, без пафоса. Это была простая констатация факта. Доктор Рид смотрел на него с новым, не испуганным уже, а почтительным интересом. Перед тем как забраться в спальник на ночь, Яков высыпал на лёд горсть тёмных, маслянистых гранул из одного из мешочков аварийного запаса. — Это что? — спросил Рид. — Угольная пыль с рыбьим жиром, — пояснил Яков. — Если над нами будет пролетать самолёт, растопим это. Будет чёрное дымное пятно на белом льду. Заметят. На вторые сутки дрейфа Яков впервые вышел на разведку. Льдина, на которую они сели, была не такой уж маленькой — пять километров в диаметре. Но вокруг, насколько хватало глаз, лежала только белизна, прорезанная чёрными трещинами. Он вернулся, отряхивая снег с куртки. — Новости, доктор. Мы дрейфуем на запад. Со скоростью примерно три узла. Если так пойдёт, через неделю можем приблизиться к мысу Барроу. Или уйдем в другую сторону. Пятьдесят на пятьдесят. — Что будем делать? — То, что делали. Ждать. И готовить сигнальный костер на случай, если над нами пролетят. Ветер сегодня слабее, облачность ниже. Есть шанс. Яков растопил котелком лёд. Вода получилась мутная, с мелкой взвесью. Он дал ей отстояться. — Пей маленькими глотками, даже если не хочется, — приказал он Риду, отпивая сам. — Обезвоживание на холоде наступает незаметно. Сначала слабость, потом помутнение сознания. А нам нужна ясная голова. Он отметил про себя, что уровень в канистре с бензином для горелки опустился уже на треть. Четыре дня — предельный срок, после которого они останутся без тёплой воды и возможности растопить снег. — Капитан! Движется! — внезапно закричал Рид, тыча пальцем в белизну. Яков мгновенно схватил револьвер. В двухстах метрах от самолёта, сливаясь с торосами, медленно шел белый медведь. Зверь был огромен, любопытен и явно учуял запах. — Не двигайся, — тихо сказал Яков, вставая во весь рост. Он поднял револьвер и выстрелил в воздух. Грохот разорвал тишину. Медведь насторожился, затем, не спеша, развернулся и ушёл в сторону разводьев. — Он… он вернётся? — прошептал Рид. — Обязательно вернётся, — ответил Яков, проверяя патроны. — Они не боятся выстрелов, только учатся их опасаться. Теперь будем дежурить по-настоящему. Два часа через два. Спи, я первый. Однако медведь ни в эту ночь, ни в последующие, так и не появился. После безрезультатной радиосессии Яков забрался на самое высокое место — наклонное крыло самолёта — и долго смотрел в бинокль. На горизонте, там, где небо встречалось с льдом, висела чёрная полоса — «вода-небо», признак открытой воды или тонкого, молодого льда. — Дрейфуем на запад-юго-запад, — сказал он, спускаясь. — Если так пойдёт, через пару дней можем выйти на оживлённую морскую трассу. Именно тогда, на третий день, когда Яков снова, уже автоматически, выстукивал в эфир «MAYDAY», он услышал в наушниках слабый, прерывающийся от помех голос. Не английский, а русский. — Самолёт… американский… слышим… ваш… сигнал… — потом снова шипение. Яков схватил микрофон. — Да, это американский самолёт! Два человека на льдине! Координаты… — он повторил цифры. — Приём! — Понял… держитесь… это ледокол «Красин»… высылаем… помощь… Связь прервалась. Но этого было достаточно. Яков опустил микрофон и обернулся к Риду, который замер, боясь пропустить слово. — Доктор, кажется, нас нашёл русский ледокол. Называется «Красин». Яков вывернул на лёд последние капли бензина из канистры в котелок, смешал с угольной пылью и поджёг. Чёрный, жирный дым потянулся в безветренное небо столбом. — Теперь зеркало, — сказал он Риду. — Солнце в зените. Лови блик и води по горизонту, особенно там, откуда ждём судно. На корабле это заметят за мили. Штольман сам взялся расчищать снег с крыльев и фюзеляжа, делая серебристый силуэт самолета как можно более заметным на белом фоне. Каждая минута ожидания тянулась теперь мучительно. Ресурсы были исчерпаны. Оставалась только надежда и профессиональная выучка — то, что не растает и не кончится. Они увидели ледокол на четвёртые сутки. Сперва на горизонте показалась чёрная точка и столб дыма. Потом точка выросла в силуэт мощного судна, режущего лёд тёмным, прочным корпусом. Угольный ледокол «Красин» был легендой даже здесь, на Аляске — тот самый, что в одиночку, по-хозяйски бороздил великий северный путь. Теперь он шёл к ним. С борта ледокола отделилась маленькая, юркая машина — аэросани, которые быстро преодолели полосу раздробленного льда и подъехали к обломкам «Полярной Звезды». Из них вышли трое: двое в меховых комбинезонах с красными звёздами на шапках и один в длинной офицерской шинели. Яков вышел им навстречу, выпрямив спину. Доктор Рид робко стоял сзади. Офицер, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом, но спокойными глазами, отдал честь. Не воинскую, а полярную, поднеся руку к козырьку меховой ушанки. — Капитан-лейтенант Орлов, помощник капитана ледокола «Красин». Вы капитан Штольман? — Да, — кивнул Яков. — Это мой пассажир, доктор Рид. Благодарю за помощь. — Не за что, — Орлов обвёл взглядом повреждённый самолёт. — Мастерски посадили. Живы — уже победа. Ваши координаты мы пеленговали двое суток, мешала помеха. Собирайте вещи, эвакуируем вас на борт. Ваш самолёт… — он покачал головой, — своими силами не поднять. Будем докладывать. На борту «Красина» царила поразительная для Якова чистота и порядок. Всё было подчёркнуто функционально, но не убого. Штольман, пока его вели по узким, вычищенным до блеска коридорам, невольно сравнивал это царство порядка с мастерской отца. Там тоже царил свой, выстраданный годами беспорядок гения — каждая зазубрина на инструменте, каждое пятно масла на полу были частью рабочего процесса, личной историей каждой детали. Здесь же был порядок системы, железный и безликий, как шасси серийного самолёта. Металл сиял, дерево пахло краской, а не смолой и потом, каждое пожарное ведерко висело на одном гвозде с другим, как солдаты в строю. И этот порядок, как ни странно, внушал доверие. «Если они так следят за мелочами, — думал Яков, — то, вероятно, так же педантично подходят к навигации и спасению жизней. Здесь не дадут заржаветь болту и не пропустят трещину в сварном шве.» Но одновременно щемило смутное, холодное чувство: эта безупречная дисциплина была оборотной стороной той самой чуждой ему силы, что строила ледоколы и посылала экспедиции в самые гибельные точки планеты, не считаясь ни с чем. Он попал не просто на борт судна, а в идеально отлаженный механизм чужой, мощной воли. Моряки смотрели на него с прямым, открытым любопытством, без враждебности. Прибывших вызвали из кают-компании к самому капитану — Владимиру Воронину, живому символу полярной мощи СССР. Капитан, седой и коренастый, принял их в своей каюте за столом, заваленным картами. — Садитесь, — сказал он просто. — Чаю попьем. Рассказывайте, как сели. Яков по-английски кратко изложил суть: обледенение, отказ мотора, посадка. Говорил чётко, по-деловому. Говорить по-русски он избегал. Воронин слушал, кивая. — Система антиобледенения у вас своя? — спросил он, когда Яков закончил. — Да, разработка моего отца, — ответил Яков, немного удивившись вопросу. — Интересно, — заметил капитан. — У нас с этим вечная проблема. — Он отпил чаю. — Так, товарищи. Ситуация. Ваш самолёт мы забрать не можем — нет кранов, да и лёд не позволяет. Но координаты засекли. Вопрос: что с вами делать? Тут в разговор вступил третий человек в каюте, до этого молча сидевший в углу. Худой, в очках, в форме НКВД, но без знаков различия. — Товарищ капитан, разрешите. — Он обратился к Якову на ломаном, но понятном английском. — Я — представитель иностранного отдела. Ваше пребывание здесь, на советском судне, в советских территориальных водах… это вопрос деликатный. — Мы в советских водах? — уточнил Яков. — Льдина дрейфует, — сухо ответил чекист. — Но точка спасения — да. Впрочем, не в этом суть. Мы не можем просто высадить вас на Аляске. И оставить ваш самолёт — тоже. Он представляет технический интерес. Яков почувствовал, как напрягается спина. Игра пошла по новым правилам. — Что вы предлагаете? — спросил он нейтрально. — Предлагаем цивилизованное решение, — сказал чекист. — Мы доставляем вас в ближайший порт с советской стороны — в бухту Провидения или, если позволит график, прямо во Владивосток. Оттуда вы отправитесь в Москву, а затем — в США. Вашему правительству будет направлено официальное уведомление. Что касается самолёта… — он сделал паузу, — если он представляет ценность, вы или ваш отец можете привезти запчасти и отремонтировать его. Мы предоставим доступ. Это будет акт доброй воли со стороны СССР, но решаться эти вопросы будут по дипломатическим каналам. Яков обменялся взглядом с перепуганным доктором Ридом. Вариантов, по сути, не было. — Радиограмма уже готовится, — кивнул капитан Воронин. — И доктора вашего мы высадим при первой возможности, ему к брату нужно. А вы… — он посмотрел на Якова оценивающе, — вы, капитан Штольман, похоже, человек дела. У нас в Союзе таких уважают. Не бойтесь, не съедим. Может, даже что-то полезное друг для друга сделаем. — Спасибо, — кивнул Яков, и тут же, воспользовавшись моментом, добавил твёрдо: — В этой радиограмме… можно ли отдельно и максимально срочно передать личное сообщение в Ном? Моим родителям. Капитан Воронин обменялся быстрым взглядом с человеком из НКВД, затем медленно кивнул. — Можно. Дипломатические каналы или открытый эфир на частоте аварийной связи. Что передать? Яков на секунду закрыл глаза, отбрасывая лишние слова. Нужно было коротко, ясно и так, чтобы унять отцовскую паранойю и материнскую тоску. — Передайте: «Яков жив, невредим. Спасён советским ледоколом «Красин». Самолёт повреждён, но подлежит ремонту. Подробности позже. Не волнуйтесь. Яков». Он выдохнул. Теперь, когда эта фраза была произнесена вслух и взята на карандаш радистом, камень с души сдвинулся. Теперь он мог думать о самолёте, о договорённостях, о том, что будет дальше. Его семья будет знать, что он жив. Это снимало главное напряжение. Всё остальное — дело техники и переговоров. — Вы думаете, я не хотел бы развернуться и за полсуток доставить вас в Ном? — спросил Воронин, глядя на карту. — Хотел бы. Но мой приказ — к двадцатым числам быть у острова Врангеля. Там ждут уголь и мука. Если я сверну, они останутся без запасов на зиму. А ваш Ном отсюда — десять дней тяжёлого льда в оба конца. Моя навигация кончится, а я вмёрзну где-нибудь у берегов Аляски до следующего лета. А наша страна не так богата ледоколами, чтобы один из них простаивал из-за благородного порыва. Яков слушал и кивал. Он, как пилот, понимал диктат графика и погоды лучше кого бы то ни было. Ледокол — не такси. Его маршрут — закон. А политическую подоплёку он уловил сразу: он и его «Вега» из простых потерпевших превратились в актив. В пешку на большой доске. И единственный способ перестать быть пешкой — самому включиться в игру по её правилам. Согласиться. Поехать в СССР. И оттуда уже диктовать свои условия по спасению машины. В этом был холодный, железный смысл. — Не думайте, что мы бросим вашу «Полярную Звезду» на съедение льдам. Мы дадим координаты нашим станциям, за ней будут наблюдать. А вам мы дадим возможность её вернуть. Через Москву, через ваше посольство, мы договоримся. Вы привезёте детали во Владивосток, а мы доставим вас и ваши ящики к самолёту на ледоколе. Наши механики помогут — у нас опыт ремонта в поле не хуже вашего. И вы улетите на ней домой. Это будет правильно. И полезно для всех. Этой ночью, лёжа в чистой, хотя и тесной каюте на борту советского ледокола, Яков не спал. Он смотрел в иллюминатор на проплывающие мимо ледяные громады, подсвеченные прожекторами. Он думал не о спасении, а о странном повороте судьбы. Его, Якова Штольмана, сына немецкого инженера и русской эмигрантки, везёт в СССР советский ледокол. Чтобы он мог починить свой самолёт. Ирония была настолько идеальной, что не могла быть случайностью. Он вспомнил слова матери о её потерянных земляках, о бармене Питере и его снах. И почувствовал, как что-то щёлкает внутри, как срабатывает замок в сложном механизме. Его путь, который он всегда видел прямой линией над льдами, неожиданно сделал резкий вираж. И вёл он теперь не домой, а в самое сердце той самой загадочной, пугающей и манящей страны, о которой он слышал столько противоречивого. Страны, где, как он теперь понимал, его ждало не просто приключение, а нечто гораздо большее.