коты — это реинкарнация дьявола (или этот титул всё-таки достаётся Реджине?)

      Проходит несколько дней, прежде чем Эмма снова видит Реджину или Генри, и, после своего недавнего озарения, она понимает, что так даже лучше. Домашняя жизнь ей не подходит, никогда не подходила, и что вообще такое заборы, школьные мероприятия и семейные закусочные, если не чистой воды быт?       — Ты так смотришь на этот забор, будто пытаешься прожечь в нём дыру, — замечает как-то Белль.       — Как влюблённый щенок, — добавляет Руби.       Эмма показывает им обеим средний палец. Она, между прочим, смотрит на свою работу, большое спасибо.       — Не-а. Я по мальчикам, — сухо отвечает Руби и тут же получает в лицо скомканную салфетку.        Но её соседки правы. Эмма не может продолжать чахнуть, пересчитывая щепки в деревянных досках, так что она делает то, что умеет лучше всего.       Она бежит.       Не в своём обычном «мне нужно свалить и убежать от чувств» стиле. Нет, это вариант «мои лёгкие умирают, и позволить Девиду втянуть меня в это было огромной ошибкой».       И это выходит ей боком.       Она нарезает круги по парку вместе с Девидом и слушает, как он трещит о своём свидании с Мэри Маргарет. Он подробно описывает весь романтический план приглашения и то, как она расплакалась от счастья после его чёртовой серенады.       Это слащаво. С двойной порцией сыра. И Эмма, как отличная подруга, подавляет отвращение.       Через полчаса он только начинает вдаваться в детали самого свидания.       Как бы она ни старалась, святой Эмма не является. Романтика уровня «Hallmark» испытывает её рвотный рефлекс. Кто, чёрт возьми, тратит десять минут на описание чужой руки?       Или, может, у Девида фетиш на руки. Это хотя бы было бы логично.       К счастью, её спасают от подробностей первого поцелуя, когда она слышит своё имя где-то вдали и видит маленький силуэт, который стремительно приближается. Эмма резко останавливается.        — Генри? Что ты здесь делаешь?       Он моргает, морщит нос.       — Это парк. А что дети обычно тут делают?       Эмма фыркает. Сразу понятно, от кого у него сарказм, и против воли она спрашивает:       — А где твоя мама?       — Она… о! Вот она! — Он указывает на фигуру, бегущую к ним.       — Генри! Сколько раз я говорила тебе не убегать? Если ты хочешь… — Реджина замолкает, когда их взгляды встречаются. — А, вижу, снова похищение, — говорит она на этот раз с усмешкой.         Эмма не может нормально думать, когда лицо Реджины раскрасневшееся. От бега, конечно, но её мозг уносит её в самые непристойные фантазии.       — Похоже, мисс Свон сейчас не совсем сосредоточена, Генри.        — Но я Эмму вообще давно не видел! Мне столько всего ей надо рассказать. Про семейное древо, которое нам задали, и про Фродо с рыбками, и про разрушителя мороженого, и…        — Стоп! Это уже серьёзно. Никто не разрушает мороженое безнаказанно. С кем мне драться?       Реджина закатывает глаза, но Эмма готова поклясться, что в этом есть что-то… тёплое. Или это она просто проецирует свои чувства.       Чёрт возьми. Именно поэтому она и старалась держать себя занятой.       — Видишь? Эмме интересно!       — Генри, — предупреждает Реджина. — Она и её… друг заняты.       — Вообще-то, мы как раз собирались остыть, — вмешивается Дэвид, и лицо Реджины каменеет, будто она только сейчас замечает, что Эмма не одна. — Да, Эм?       — Э-э… собирались? Да. Ага. Именно, — повторяет Эмма. Дэвид энергично кивает.        — Не поощряй Генри. Нам нужно ехать к стоматологу.        — Я не люблю стоматолога, — дуется Генри.        Эмма хмурится. Само это слово поднимает в ней целый ворох травм. Недоплаченные стоматологи и неблагополучные дети.       — Я тоже. Терпеть не могла в детстве. И сейчас ненавижу. Но хочешь фокус? Я устраиваю со стоматологом конкурс «кто кого переглядит». Он об этом не знает, так что я всегда выигрываю.       Генри скептически морщит нос.       — Это вообще работает?       Дети.       — Не суди, пока не попробуешь. Работает отлично.       Он задумывается и в конце концов говорит:       — Хм… ладно.       Эмма распирает от гордости. Получай, детский скепсис.        — И заходи к нам в любое время, — добавляет она, — если мама не против… — и тут же вспоминает свой провалившийся план держаться подальше. На этот раз не случайно.       Мольбы Генри о встречах для игр делу совершенно не помогают.       — Я позволю, мисс Свон, — наконец сдаётся Реджина.       Эмма не уверена, должна ли она ликовать или паниковать, но долго над этим не задумывается. Сцена перед ней слишком уж абсурдна. Ребёнок в футболке с Бэтменом почти стоит на коленях, а его мама в деловом кэжуале. В парке. Где все остальные одеты в майки и шорты.       — Ты всегда такая… официальная?       Реджина выглядит оскорблённой.       — Прошу прощения?       Вот именно.       — Мы больше не в девятнадцатом веке и не обязаны звать всех по фамилии, — говорит Эмма. — Зови меня Эммой.        Реджина фыркает. Она явно развеселилась.        — Пойдём, Генри. Мы опаздываем. — Она проходит мимо Эммы, оставляя за собой лёгкий аромат яблок, корицы и чего-то древесного. — До свидания, Эм-ма.

***

      Есть веская причина, по которой Генри в последнее время не видел Эмму.       Она не хочет, чтобы её видели.       Оказывается, десятилетний ребёнок способен в два счёта разрушить самые тщательно продуманные планы. Без малейших усилий. Видишь ли, если ты делишься секретами с ребёнком, он, оказывается, делится с тобой своими наклейками.       И вот теперь к задней крышке телефона Эммы прилеплен огромный зуб, держащий зубную щётку, с надписью: «Я был храбрым у стоматолога!».        Хуже всего то, что при виде этой наклейки она каждый раз думает о Генри. А значит, и о Реджине. Потому что, конечно, ничто так явно не кричит «тебе конец», как ассоциировать стоматолога, то есть самый нижний круг ада, со своим крашем.       Кто лучше всех способен придушить романтику на корню? Эмма, мать её, Свон. 

***

      Восемь утра. На пару часов позже обычного ведьминого часа Фродо, и Эмма счастлива, что у неё наконец-то есть выходной без утренних объятий с деревьями. Она где-то читала, что кошки — существа привычки, но почему, мать его, этот чёртов кот сделал своей привычкой охоту на белок в шесть утра?       Зато теперь Эмма может не спеша валяться в постели. Вопреки очень здравому совету Белль, она выпила чуть больше обычного. Ей нужна была дополнительная помощь, чтобы забыть своё имя, протянутое шёлком по языку Реджины, и тепло её ладони.       Это сработало. Ну… почти. Если под «сработало» понимать пробуждение с теми же воспоминаниями и новой пульсирующей головной болью.       Ей стоило послушать Белль.       — Мр-р-р-р-р-р-е-о-у-у.       Чёрт возьми. Ей определённо стоило послушать Белль.       Может, тогда голос Руби звучал бы мягче. Менее визгливо. Не так, будто похотливая лесбийская банши орёт, чтобы отпугнуть гетеро.        — Уберите от меня эту тварь!       — Мяу?       — Он сидел у нашей задней двери, и я впустила его, — говорит Белль. — Думаю, он по тебе скучал.       — Эммс! Дьявол сошёл на землю! Я погибаю! Спаси-и-и-те! — Руби пушечным ядром прыгает на Эммину узкую кровать и локтем бьёт её в живот.       — У-уф! Рубс, я клянусь… — Эмма сталкивает Руби, наблюдая, как длинные конечности разлетаются по полу.       Невозмутимый Фродо сидит в дверном проёме и лижет лапы. Эмма вздыхает, поднимает его и чувствует вибрацию его мурлыканья у себя в груди.       Белль чешет ему подбородок.       — Он крошечный зверёк. Бояться тут нечего.       — Зверёк! Зверь! Он сейчас паинька, но ты подожди. В любую секунду он перейдёт в атаку просто потому что…        — Ты собираешься вернуть его соседям? — Спрашивает Белль, поправляя бабочку Фродо.       — Я перекину его через забор.       — Избавься от него! 

***

      Эмма не перекидывает кота через забор.       Во-первых, коты, может, и зло, но Эмме необязательно быть таким же. А во-вторых, она сделает что угодно — что угодно — лишь бы убраться подальше от воплей Руби, даже если для этого придётся собраться и встретиться лицом к лицу с объектом её… Страхов? Желаний? Всех мыслимых фантазий?       Так что план ограничить общение с соседями? Можно смело смывать в унитаз.       — Дай угадаю. Фродо снова залез на твоё дерево, — говорит Реджина, открывая дверь с лопаткой в руке.       Эмма протягивает пушистый комок.       — Вообще-то он ждал у нашей задней двери.       Реджина приподнимает бровь и свободной рукой забирает Фродо.       — Пожалуй, это лучше, чем лазать по деревьям. Генри пытается научить его сидеть и ждать.       — Он учит кота… трюкам? Это вообще возможно?       — Да! Фродо умный! — Это Генри. — Он просто медленно учится, но у него получится!       Эмма скептична.       — Ты уже накрыл на стол?       — Ага! Но только на двоих… я принесу ещё одну тарелку! — Восклицает Генри и убегает, прижимая Фродо к груди.       Эмма моргает. Этот чёртов ребёнок. Это не было частью плана. Нет. Это прямо противоположно. Она собиралась вернуть кота, сбежать и отвлекаться тупыми сериалами весь остаток дня.       — Похоже… — Реджина прочищает горло. — Если ты свободна, Генри уверен, что ты завтракаешь с нами.       — Я… — если бы Эмма не знала Реджину лучше, она бы решила, что та смущается. Но она знает лучше.       — Он давно тебя не видел.       — Работа, — неловко говорит Эмма.       — Он часто о тебе спрашивает.       — Э-э…       — Он скучает.       И как тут скажешь «нет»?

***

      — Вафли? — Спрашивает Эмма, заметив кленовый сироп на обеденном столе.       — Блины, — оскорблённо говорит Генри. — Мамины блины просто лучшие. Ты станешь верующей в блины.        Эмма сильно в этом сомневается. Она преданный потребитель «Eggos». Это было одно из немногих утешений в приёмных домах. Она тайком засовывала замороженный вафельный квадрат в карман при любой возможности и жевала его, перечитывая «Матильду».        Ничто не сравнится с её драгоценными воспоминаниями об «Eggo».        Кроме разве что того факта, что под «присоединяйся к нам на завтрак» она не подразумевала домашние блины, которые с лёгкостью могли бы получить звезду Мишлен. Не то чтобы она вообще знала, как выглядит еда со звездой Мишлен.       — Это просто блины, — фыркает Реджина и отворачивается, заметно краснея.       — Лучшие блины в моей жизни, — отвечает Эмма, запихивая в рот ещё один кусок. — Лучше, чем «E…       — О, как интригующе. Ты тут весьма органично вписываешься, — раздаётся третий голос.       Эмма мысленно стонет. Этот чёртов голос. Этот чёртов акцент. Она начинает есть ещё быстрее.        — Расслабься, Блонди. Я не кусаюсь. Если только тебе бы этого не хотелось, — мурлычет Зелина ей на ухо.       Эмма снова давится. На этот раз блинами.       Всё ясно. Зелина хочет её убить.       Сквозь слёзы она видит, как Зелина вручает Реджине подарок, аккуратно упакованный с бантом.       — Маленький презент из магазина. Расслабься. Наслаждайся, — хихикает она, глядя на задыхающуюся сестру. — А что касается моего любимого племянника… не пройтись ли нам по «Toys R Us»?       Реджина начинает задыхаться ещё сильнее, зажатая между восторженным взглядом Генри и хитрой ухмылкой Зелины.       В такие моменты Эмма особенно рада, что у неё нет братьев и сестёр. Или семьи вообще.       Реджина с обречённостью вздыхает, пока Генри убегает одеваться.       — Ты обязана его так баловать?       — А ты предпочла бы, чтобы я подарила ему сувенир из моего магазина игрушек? — Язвит Зелина. По крайней мере, Эмма надеется, что это шутка, но по тому, как Реджина бледнеет, кажется, что Зелина вполне способна на подобный хаос. — Как грубо. Не закручивай трусики узлом, сестричка. Даже я не настолько беззаконна, — добавляет она высокомерно, а затем повышает голос. — Шевелись, поппит. Твоей маме нужно личное время.       — Мама не идёт? А Эмма? — Генри выходит из комнаты, выглядя готовым к приключениям. Зелина не столько отвечает, сколько обнимает его за плечи и уводит к двери, лениво помахав пальцами. — Пока-пока. Не слишком развлекайтесь.        Оставляя Эмму и Реджину наедине с новой секс-игрушкой.       Ну что ж. Одно дело, когда планы рушит десятилетний ребёнок. И совсем другое, когда Зелина размазывает по ним дерьмо, а сверху посыпает конфетти. Образно выражаясь, конечно.       На практике это выглядит как украденный ребёнок, наполовину съеденная тарелка блинов, кленовый сироп, собравшийся лужицами на столе, и крошки по всему полу.       Реджина выглядит ошарашенной.       Эмма же доедает последние куски и, лишь бы разрядить тишину, предлагает:       — Давай я помою посуду?       Это выводит Реджину из ступора.       — Ты наш гость. Я не могу…       Эмма пожимает плечами и складывает остальные тарелки поверх своей.        — Мне нравится, когда руки заняты, — говорит она, не подумав.       Отлично. Теперь она звучит как извращенка.       По крайней мере, у Реджины мысли не такие грязные. Та моргает на Эмму раз. Другой. И кивает.       Через тридцать минут они вдвоём загружают посудомойку и убирают беспорядок Генри. Почти преступно, насколько Эмме нравится общество Реджины, даже когда они говорят только о Генри.       Именно поэтому сейчас идеальный момент, чтобы уйти. Без десятилетнего буфера между ними Эмма остаётся наедине со своими неподобающими мыслями.       — Мне пора.       — О. — Реджина хмурится и… Это что, разочарование на её лице?       Нет. Конечно нет, одёргивает себя Эмма.       — Спасибо за завтрак, — говорит она вместо этого, надевая лучшую из своих масок. — Следующий раз за мной.       Реджина моргает. Лицо снова идеально собранное. Чёрт, почему эту женщину так сложно читать?       — Да. В следующий раз.

***

      В защиту Эммы: она не собиралась подслушивать. Она просто едет домой, окна распахнуты настежь, прохладный ночной ветер треплет волосы, а она кивает в такт воображаемой музыке. Как бы сильно она ни любила свою работу, каждый вечер заканчивается одним и тем же ощущением, будто её распирает изнутри и срочно нужен хороший выброс энергии. Обычно помогает громкая, бодрая музыка по дороге домой.       Если бы только радио работало.       Но удача никогда не была на её стороне, и теперь она вынуждена слушать крайне наглядную и накалённую ссору соседей, происходящую прямо под открытым небом посреди ночи.       — …это твоя проблема! Я выросла вполне нормально, между прочим.       — Нормально? Ты открыла секс-шоп назло матери, чёрт возьми!       — О, я тебя умоляю. Мне нравится удовольствие. Как своё, так и чужое, в отличие от моей скучной, зажатой сестры. А то, что мамочка сходила с ума, всего лишь приятный бонус. Приёмные дети не превращаются автоматически в завистливых ведьм или волосатых мартышек, Джина. Ты правда так плохо о нас думаешь? О Генри?        — Это не… ты можешь хоть раз в жизни не делать всё про себя?        — Он пришёл ко мне, потому что ты отказалась дать нормальный ответ. Мальчик любопытен. А кто бы не был?        Если бы Эмма соображала трезво, она бы подняла стёкла, сделала вид, что ничего не слышала, и скрылась в своём доме, как женщина с чёткой целью. Но она ещё ни разу не доказала, что способна ясно мыслить рядом с Реджиной.       С другой стороны, некоторые вопросы, которые давно крутились у неё в голове, но которые она считала неуместными, вдруг проясняются сами собой. Например, что Зелина была усыновлена другой семьёй и нашла кровных родственников гораздо позже. Британский акцент теперь обретает смысл. Эмма также узнаёт, что Реджина переехала в Сторибрук, чтобы вырваться из-под влияния матери и дать Генри более счастливую жизнь. Но самое неожиданное: Генри не знает, что он приёмный.       Это всколыхивает в Эмме её собственные детские мечты об удочерении и надежде, воспоминания о сломанном доверии и горечи. О семье, которая взяла её, а потом «вернула», как сломанную игрушку, когда женщина узнала, что беременна своим ребёнком. Паршивая система, существующая лишь затем, чтобы выжечь любую искру надежды.        В своей задумчивости Эмма не слышит, как Зелина хлопает дверью машины и с рёвом уезжает на монстр-траке. Она замечает отсутствие этого гиганта только тогда, когда… Дерьмо, дерьмо, дерьмо… Реджина уверенной походкой направляется к её жёлтому жуку, будто владеет всей улицей.        Никаких приветствий. Никаких колкостей. Только уставшая Реджина, покрасневшие глаза и вопрос сквозь опущенное стекло.        — Сколько из этого ты услышала, мисс Свон?       — Что? — Отвечает Эмма. И тут же морщится. Все знают: отвечать вопросом на вопрос это поведение подозреваемого номер один.        Складки на лице Реджины каменеют, она выпрямляется и впивается в Эмму внимательным, изучающим взглядом.       — Понятно, — говорит она наконец. И Эмма знает, что её поймали с поличным.        — Ну что ж, — продолжает Реджина, разрезая напряжение, как ножом, и резко разворачивается, тихие шаги выдают усталую злость.       Если Реджина уйдёт сейчас, от их хрупкого перемирия не останется и следа.       — Меня никогда не удочеряли, — выпаливает Эмма, и Реджина замирает.       По крайней мере, она добилась её внимания, и Эмма продолжает, выскакивая из машины и делая несколько неуверенных шагов вперёд. Страх потерять это новое, хрупкое «что-то» оказывается сильнее её отвращения к собственной уязвимости.       — Почти удочерили. Один раз. А потом через несколько месяцев вернули. А к тому моменту я была уже слишком взрослой, чтобы кому-то понадобиться.       Она делает глубокий вдох. Они, может, и дошли до вежливого общения на днях, но друзьями они точно не являются.       Тишина.       Чёрт. Она всё испортила. Надо было дать Реджине уйти и попытаться восстановить доверие каким-то другим способом, а не вываливать свою травму в последнюю секунду, как жалкая неудачница.       — Генри была всего одна неделя, когда я его усыновила.       Сдавленность в горле Эммы отпускает, кровь перестаёт стучать в висках, и она наконец выдыхает.       — Ему повезло.       Реджина поджимает губы.       Эмма узнаёт этот знакомый взгляд сомнения.        — Повезло, — твёрдо повторяет она. — Он счастлив, он здоров, и если он не видит, сколько у него есть… система полное дерьмо. Ему не пришлось пройти через это благодаря тебе.        Выражение лица Реджины не меняется.       — Знаешь что? Давай я тебе кое-что пообещаю. Если он не поймёт, насколько ему чертовски повезло, я вправлю ему мозги. Не буквально, конечно. Образно, — поспешно добавляет Эмма, уже чуть смущённо.       Губы Реджины сжимаются. По крайней мере, пытаются, пока у неё не вырывается тихий смешок.       — И каким же образом ты собираешься «вправлять ему мозги», мисс Свон?       Эмма моргает. Об этом она не подумала. Она снова несёт первое, что приходит в голову, как и всегда рядом с Реджиной.       — Я… не знаю. Но я всегда держу обещания, так что не успокоюсь, пока он этого не поймёт. Я вообще довольно упрямая, если уж что-то решила.       Реджина хмыкает.       — Сильное преуменьшение. Ты разобрала забор посреди ночи, лишь бы меня позлить.       — Я не это хотела… Ладно, хорошо, да, может, я и хотела залезть тебе под кожу. Но ты можешь меня винить? Ты же сразу решила, что я испорчу Генри и затащу его в свой асоциальный образ жизни.        Эмма ликует, когда Реджина тихо смеётся и сипло признаёт:       — Возможно, при нашей первой встрече я была… немного поспешна в выводах.       — Немного? — Фыркает Эмма. — Я была уверена, что ты меня там же и прикончишь.       Реджина отвечает её ухмылке своей.       — Такая мысль мелькала.       Эмма качает головой, чувствуя, как щёки растягиваются от улыбки до боли.       — Конечно мелькала.        Между ними повисает короткая пауза. Реджина смотрит на Эмму, а Эмма беспомощно смотрит в ответ, чувствуя, как всё тело вибрирует от жара. Потом Реджина тихо говорит:       — Я прошу прощения за то, как с тобой обращалась. Это не оправдание, но… в прошлом городе ко мне или к Генри подходили только тогда, когда им что-то было нужно. Я забыла, каково это, когда у людей нет скрытых мотивов.        — Что… ты была вроде мэра, что ли?        Реджина фыркает от смеха.       — Нет. Мэром была моя мать. И остаётся ею до сих пор. Именно поэтому мы переехали, чтобы сбежать от всей этой политики. Я не хотела, чтобы Генри рос так, как росла я.       Бабочки в животе Эммы сходят с ума.       — Я не уверена, что у меня там вообще была своя жизнь. Скорее, жизнь, которую для меня хотела мать. Уход был нужен Генри не меньше, чем мне.       — Твоя мама… звучит как та ещё штучка.       — Ещё какая. — Сверху, из спальни, мелькает свет. Реджина кивает в ту сторону. — Генри проснулся. Мне стоит проверить, всё ли с ним в порядке.       — Да, конечно, — Эмма делает вид, что ей всё равно, наблюдая, как Реджина уходит, и подавляет разочарование. Потом окликает: — Слушай, Реджина. Если тебе когда-нибудь что-то понадобится… Без всяких условий…       Улыбка Реджины доходит до глаз.       — Спасибо. Увидимся… Эм-ма.       Эмма игнорирует то, как у неё подпрыгивает сердце, и вместо этого концентрируется на том, что Реджина звучит чуть менее сломленной. И позволяет себе подумать, что, возможно, она приложила к этому руку.

***

      Эмма прекрасно понимает, что у неё на лице большими буквами написано «гей-паника».        В первый раз это случилось в начальной школе, в библиотеке, когда они смотрели какую-то VHS-кассету на телевизоре. И вдруг на экране появилась фигуристая злодейка с чёрными волосами, в костюме с высоким воротником, вся в чёрно-зелёном и с зелёной энергией в руках.       Остальные дети пускали слюни по милому голому землекопу. А Эмма по этой женщине в чёрном и зелёном. Её рот приоткрылся в полуулыбке, щёки растянулись до предела. Мальчик рядом запаниковал, увидев её лицо.       — Миссис Смит! С Эммой что-то не так! Кажется, у неё припадок!        Это не был припадок.

***

      — Ты выглядишь как сумасшедшая, — замечает Руби в ту же секунду, как Эмма переступает порог. — Что на этот раз сделала наша соседская милфа? Улыбнулась тебе?       — Не будь такой злой, Руби, — мягко одёргивает её Белль. — По-моему, это даже мило. Как собака, бегающая за костью.       Руби фыркает.       — Не думаю, что это сильно лучше. — Белль лишь пожимает плечами. — Зато очень точно.       Потом кивает и добавляет:       — Золотистый ретривер.       Эмма, показав средний палец, переступает через корчащуюся от смеха на полу брюнетку.       — У Руби есть Дороти. Я натуралка. Может, Реджина? — Невинно предлагает Белль.       Да пошли они к чёрту, эти чёртовы соседки по квартире.

***

      Выходной день Эммы. Она валяется на диване, бездумно переключая каналы, когда раздаётся звонок в дверь.       — Генри? Что ты здесь делаешь? Не то чтобы я не рада тебя видеть, но… — она бросает взгляд на часы. — Сейчас же едва за полдень. Разве у тебя нет школы?       — По средам короткий день. Обычно меня забирает тётя Зелина, но сегодня у неё не получилось, и мама сказала, чтобы я побыл у тебя, пока она не вернётся. Это… нормально? — Спрашивает он вдруг смущённо, снова поправляя рюкзак, будто тот слишком тяжёлый для его спины и маленькой фигурки.       Бедный ребёнок, раздавленный собственными пожитками.       — Да. Да, конечно, заходи, — говорит Эмма.       Хорошо, что в обычной жизни Эмма питается как ребёнок, потому что она готовит ему «Kraft Мак энд Чиз». Нет ни одного ребёнка, способного устоять перед синтезированным сыроподобным веществом и лиофилизированными макаронами.       — И что бы ты делал, если бы меня не было дома? — Спрашивает Эмма, вгрызаясь в липкое, тягучее блаженство. Она знает, что нельзя говорить с набитым ртом, знает, что Реджина отчитала бы Генри за такое, но… Реджины здесь нет.       Генри ковыряет еду вилкой.       — Это… съедобно?       — Чувак. ЧУВАК. Это лучшая штука, которую когда либо изобретали, — бормочет она, всё ещё жуя.       Он хмурится и продолжает изучать тарелку. Конечно же, Реджина воспитала ребёнка, который исследует еду, а не играет с ней.       — Раньше мама всегда забирала меня, даже если была занята, — размышляет он и осторожно пробует кусочек.       У Эммы ёкает сердце.       — Она правда тебя очень любит, да?       — Да. Очень. Поэтому мы и переехали, — говорит он и зачерпывает огромную ложку макарон. — В прошлой школе мне было очень одиноко. Я не любил спорт, как другие мальчики. Я слишком много читал. Другие дети всегда играли вместе, а я был один. Даже учителя вели себя со мной иначе. Думаю, потому что моя бабушка была мэром. Они ничего мне не говорили, но за спиной называли странным.       Ох. Ох. Ну. Блять.       — Но ты научила меня, что быть странным  нормально! — Продолжает он и кладёт вилку. — Эй, Эмма? — Выражение его лица слишком серьёзное, не по возрасту взрослое. — Я правда рад, что познакомился с тобой.       Сентиментальная душа Эммы готова разреветься. Она прочищает горло, запихивает эмоции подальше, но улыбка всё равно выходит дрожащей.       — Я тоже.       — Правда?       — Правда. Ты очень классный друг, малыш.       Генри загорается, улыбаясь от уха до уха.       — Мы… друзья?       — Конечно. А ты как думал?       — Я… не знаю. Мне кажется, у меня никогда раньше не было друга.       Господи. Насколько же всё было хреново в его старой школе? Вот почему Девид думает, что она ненавидит детей. Потому что иногда она действительно их ненавидит. Хочет дать им по морде. Очень сильно.       — Что ж. Тогда для меня честь быть твоим самым первым другом, Генри Миллс.       Если бы Генри засиял ещё сильнее, Эмма уверена, его голова взорвалась бы лучом света. К счастью, ей не приходится об этом думать, потому что он снова начинает есть.       — Это действительно вкусно. Это сложно готовить? Как думаешь, моя мама сможет такое сделать? Ты научишь её?       Четыре часа спустя на пороге появляется Реджина. Как всегда безупречная, разве что грудь вздымается чуть чаще от быстрой ходьбы.       — Прости, я не смогла вырваться с работы раньше.       Генри мотает головой и буквально врезается в неё с объятиями.       — Я скучал, мам.       Реджина смеётся.       — Я тоже по тебе скучала, мой маленький принц. А теперь беги, Фродо наверняка уже что-нибудь натворил.       Через секунду его и след простыл, он вприпрыжку бежит обратно домой.       — Надеюсь, он не доставил тебе слишком много хлопот, — говорит Реджина, перебирая кожаный кошелёк. — Я могу компенсировать тебе время и…        Эмма протягивает руку. Касается руки Реджины, чтобы остановить её, не дать достать деньги, и всё равно её дыхание сбивается от этого неожиданного прикосновения.       — Нет.       Реджина напрягается.       — Нет?       — Я не возьму у тебя деньги, Реджина. Я же сказала, что никаких условий. К тому же мы с Генри друзья. Платить за то, чтобы проводить время с друзьями, это довольно хреново, не находишь?       Брюнетка внимательно изучает Эмму, затем с тихим вздохом сдаётся.       — Если ты настаиваешь. Спасибо, Эмма.       Господи. Эмме не стоит так сходить с ума от того, как её соседка произносит её имя. Хочется услышать это снова.       — Кстати… твой сын теперь, возможно, подсел на «Kraft Мак энд Чиз».       — Эмма!       Миссия выполнена.