коты — это реинкарнация дьявола (или этот титул всё-таки достаётся Реджине?)

      В её дереве застрял кот.        Это не её. Ни кот, ни дерево.        Технически дерево принадлежит её арендодателю.       А кот? Эмма не уверена.       Эмма даже не любит котов, чёрт возьми. Они слишком капризные, слишком непредсказуемые, что, по сути, самая настоящая реинкарнация дьявола. И всё же она карабкается на чёртово дерево, чтобы его спасти, только потому, что он жалобно мяукнул и посмотрел на неё своими большими умоляющими глазами. И потому что Руби визжала, рычала и буквально притащила её сюда, тыкая пальцем в панированный комок шерсти и умоляя Эмму сделать хоть что-нибудь, лишь бы избавиться от него.        Возможно, Эмма не была бы сейчас такой раздражённой из-за патологической ненависти своей соседки по дому ко всему, что мяукает, если бы эта самая дрожащая от ужаса соседка не держала Эмму без сна всю ночь, пропуская через их тонкую общую стену нежеланные стоны.        Она держится на одном честном слове и нуле часов сна, а Руби орёт, как банши, на кота. Или на Эмму. Тут уже не разберёшь.        И каким-то образом, каким-то чудом Эмме ещё предстоит убедить самое недоверчивое существо из всех существующих, что она не собирается покалечить всех вокруг?        Белый кот с чёрными отметинами на лбу и чёрным галстуком-бабочкой уставился на неё.        Это просто нелепо. Какой идиот решил, что одевать маленького дьявола является хорошей идеей? Может, поэтому он и сбежал.       — Иди сюда, котик. — Она цыкает, причмокивает и манит его рукой.       Кот мяукает, его бусинки-глаза поблёскивают в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь листву.       — Я не сделаю тебе ничего плохого. Просто иди сюда.       Кот осторожно подкрадывается к её вытянутой руке и нюхает. Эмма ловит момент, хватает его и засовывает пушистое создание под мышку, несмотря на его протесты.       Она уже почти спустилась с дерева, когда замечает, как соседский ребёнок пролезает под её забором. Эмма теряет опору, с глухим «ух» падает на спину, а кот приземляется следом всеми четырьмя лапами ей на грудь, вышибая из неё воздух.       С каких это пор у них вообще есть соседи?       — Убери от меня эту тварь! — Рычит Руби.        Маленькие руки поднимают кота с груди Эммы.        — Он не тварь. Его зовут Фродо.       Кота, Фродо, как выясняется, держат под мышки. Он выглядит смирившимся с судьбой: задние лапы болтаются в воздухе, тело раскачивается при каждом движении, пока мальчик с копной каштановых волос протягивает Фродо вперёд, будто предлагая Эмме взять его.        Эмма приподнимает бровь.        — И почему Фродо в моём дворе?       — В нашем дворе! — Кричит Руби.       — В нашем дворе, — устало поправляет Эмма.       Мальчик поднимает на неё взгляд, и чёртов кот делает то же самое, так что две пары одинаковых карих глаз сияют в её сторону.       — Он сбежал. Перепрыгнул через забор и залез на дерево. Я даже не знал, что он так умеет. Ты знала, что коты умеют лазить по деревьям? — Спрашивает он с благоговением, будто забыв, что разговаривает с незнакомкой, стоит на чужой территории, держит беглеца и носит грязную, порванную рубашку на пуговицах, которая выглядит дороже, чем любая из зарплат Эммы.        — Я не… — Эмма щиплет переносицу и вздыхает. День был длинный. Очень длинный. И ещё даже не полдень. — Давай просто отведём тебя домой, ладно? Руби?       — О, чёрта с два. Я даже близко не подойду к этому…       — Фродо, — голос Генри непреклонен.        Руби бурчит.        — …к этому Фродо. Ты сама по себе, Эм.        Эмма бросает на Руби убийственный взгляд и в ответ получает лишь пожатие плеч.       — Ладно. Похоже, мы с тобой вдвоём, малыш. Большой дом по соседству, да?       Он кивает, волосы подпрыгивают вместе с движением, а потом он замирает, поднимает кота и прячет за ним своё худенькое лицо.       — Ты расскажешь моей маме?       В его голосе столько вины и тревоги, и Эмма понимает, что картина пока не полная.       — Рассказать что?       — Что я сломал забор, — шепчет он, теперь уже тихо и дрожащe.       — Ты что? — Не может быть, чтобы этот мелкий пробил забор. Эмма бы знала. Она сама пыталась сделать то же самое в одном из приёмных домов. В итоге: костяшки в занозах и три шва. Забор отделался облупившейся краской. А приёмная семья отделалась  одним ребёнком меньше на следующий день. — Это же массивное дерево. Как, чёрт возьми, ты…       И правда. Внизу забора зияет дыра размером с ребёнка. Эмма не заметила её во время своего стремительного падения навстречу неминуемой смерти.       — Не знаю, — пожимает плечами мальчик. — Я пнул его, и он сломался.       Эмма на секунду замирает с открытым ртом, затем стискивает зубы. Отлично. Ещё одна вещь, которую придётся чинить в этом доме.        Гниль, скорее всего. В соседнем доме никто не жил уже лет десять, с тех пор как по всему району поползли слухи о призраках. А Руби, Эмма и Белль въехали сюда всего полтора года назад.       — Пожалуйста, не говори моей маме. Она меня заживо съест.       Словно в подтверждение своих слов, Фродо жалобно мяукает, вырывается и уносится прочь через новую зияющую дыру в их общем заборе.       Как бы Эмме ни хотелось обратного, к детям она всегда была слишком мягкой, и, конечно же, она поддаётся этому очаровательному шантажу.        — Если поможешь мне починить забор.       Он морщит нос.       — Это детский труд.       Эмма неожиданно для себя лает коротким смехом. Ему не больше десяти, а он уже такой хитрый, сообразительный маленький интриган. Это освежает. И кажется знакомым.        — Ты помогаешь мне с забором, — говорит Эмма тоном, не оставляющим места для споров. — И без отступлений, понял? Мы теперь партнёры.       — Генри.       — Что?       — Мы партнёры, значит, тебе нужно знать моё имя. Генри.       Он широко, беззаботно, с яркими глазами улыбается, и от прежней нервозности и нарочитой взрослости не остаётся и следа.       — Я Эмма, — говорит она и протягивает руку.       Он пожимает её, расплываясь в улыбке от уха до уха. Эмма не может не улыбнуться в ответ. 

***

      Они даже шага за дверь сделать не успевают.        Эмма распахивает её и… замирает. Пялится. Просто смотрит. Это невежливо, она знает, но кто бы её осудил? На пороге её дома стоит убийственно красивая брюнетка в пиджаке, юбке-карандаше и на шпильках, что является воплощением лучших фантазий Эммы.       Она даже не замечает, как Генри проскальзывает у неё под ногами. Нет, она занята тем, что взглядом очерчивает изгибы бёдер и подтянутые ноги, пока мальчик не перекрывает ей обзор, а женщина не наклоняется, чтобы притянуть Генри к себе.       — Генри, — шепчет она и осыпает его лоб поцелуями. — Я так волновалась! Где ты был? Что с тобой случилось?       Она осматривает его с головы до ног, выискивая повреждения на его потрёпанной одежде.       — Ма-а-ам. Со мной всё нормально, — тянет Генри.       Эта женщина. Мама этого ребёнка. Чёрт.       Эмма забывает, как дышать. Эта потрясающая женщина является мамой Генри.       Честно говоря, Эмма вообще не задумывалась, как может выглядеть мама Генри. Она почему-то представляла себе стереотипную футбольную мамашу с вайбом «Карен» и, возможно, властного мужа, которому срочно нужны уроки бритья.       Генри сказал, что она его заживо съест. Эмма с радостью вызывается волонтёром.       — Генри Дениел Миллс! Ты выглядишь так, будто тебя растерзали! Что с тобой случилось? — Спрашивает она, осторожно убирая волосы с его лица и осматривая на предмет ран.       — Фродо залез на дерево. Эмма помогла его спасти.       Мисс Юбка-Карандаш едва бросает взгляд в сторону Эммы, прежде чем снова сосредоточиться на сыне.       — Иди приведи себя в порядок, — резко говорит она. — А потом можешь начать разбирать вещи, как я просила тебя сделать ещё несколько часов назад.       — Но Эмма сказала…       — Никаких «но», — строго обрывает она. Очевидно, что слова адресованы Генри, но прищуренные глаза изучают Эмму. Если бы взгляды могли убивать, Эмма была бы уже трижды мертва. — Не заставляй меня повторять.       Генри шаркает ногами, но перед тем как уйти, бросает на Эмму извиняющийся взгляд и что-то беззвучно произносит, чего она определённо не может разобрать, прежде чем уныло плестись в соседний дом.       Мисс Трахни-Меня-Каблуки уверенно подходит к Эмме. Шаг за шагом, точно выверивая дистанцию, поднимается по трём ступенькам и останавливается.       — Эмма, полагаю.       — Ух. — Эмме не стоило бы нравиться, как её имя скатывается с языка этой брюнетки, и всё же вот она: районная лесбиянка с потными ладонями, которые она вытирает о свои беговые шорты. — Свон. То есть, Эмма Свон. Это я.        Она протягивает влажную руку и надеется, что ветерок успеет подсушить то, что ещё не высохло.       Идеально-Красная-Помада переводит взгляд на это движение. Она изгибает губы. Что-то, что Эмме совершенно не следовало бы находить таким привлекательным, и затем указывает обвиняющим пальцем.        — Мисс Свон. Позвольте мне выразиться предельно ясно. Ещё раз приблизитесь к моему сыну, и я превращу вашу жизнь в сущий ад, — шипит она, мгновенно утрачивая всякое подобие вежливости.       Воу. Ладно. У Эммы никогда не было родителей, так что, возможно, это нормально. Если бы её несуществующий ребёнок вдруг вышел из дома незнакомки в таком виде, как Генри… ну, она бы тоже была чертовски настойчивой.       Она поднимает руки и широко распахивает глаза, подражая бусинчатой невинности Фродо всего минуту назад.        — Послушайте, если бы Вы просто дали мне объяснить…        — Оправдания, не сомневаюсь, — фыркает брюнетка. — В следующий раз постарайтесь придумать более убедительную ложь. Желательно такую, где не фигурирует спасение кота, которого здесь, к слову, нигде не видно.       — Это забавная история. Видите ли, забор…       — Разговор окончен, — решает Сумасшедшая мамаша. — Ещё раз втянете моего сына в свой грязный подростковый бойцовский клуб, и я вызову полицию за похищение.       Эмма теряет дар речи. То, что она чертовски сексуальна, не освобождает её от элементарной человеческой порядочности.        — Твой сын незаконно проник на мою территорию, ты, задница, — говорит Эмма. — Может, это мне тогда подать заявление?       Королева Стервозности замирает, не оборачиваясь, но Эмма замечает, как раздражённо дёргаются её руки.       Эмма не может удержаться от самодовольства, которое накрывает её волной, и, бросив это мелочное последнее слово, с силой захлопывает дверь. Сильнее, чем было нужно. Дверь закрывается…       Но не раньше, чем со всей силы бьёт Эмму по лбу.        Дерьмо. Болит адски, но дверь всё равно захлопывается прямо перед носом Горячей Задницы, и Эмма отказывается дать ей увидеть или услышать хоть малейший признак слабости.       Она не знает, сколько времени пролежала на полу, баюкая пульсирующую голову. Достаточно долго, чтобы Белль вернулась из библиотеки и буквально выпотрошила Эмму дверью.

***

      Возможно, она немного импульсивная. И злая. И напряжённая до предела.       И возбуждённая.        Любой был бы таким, если бы столкнулся с одной мудацкой соседкой, правда? Особенно с той, что без приглашения заявляется в её сны и среди ночи выдёргивает её из сна навязчивой пульсацией между бёдер.       — Она даже не такая уж и красивая, — бормочет Эмма в пустоту, роясь в их захламлённой кладовке (это же гараж). Она отшвыривает в сторону сумку и больно ударяется пальцем о что-то твёрдое. — Ай! Блять! Да кем она вообще, чёрт возьми, себя возомнила? Смотрит на всех свысока, будто она какая-то… какая-то…       Свет вспыхивает. В дверном проёме стоит Белль, сжимая в руках толстый учебник в твёрдой обложке.        — Эмма? Это ты?       Эмма моргает, глаза слезятся, привыкая к свету.        — М-мхм, — голос срывается, и она роняет молот на пол.       — Боги, ты меня до смерти напугала. Я думала, кто-то вломился.       — Не-а. Просто я, — она пожимает плечами и неловко добавляет: — прости, что разбудила.        По крайней мере, вторая соседка спит как убитая.       — Ничего страшного. Совсем нет, но… — взгляд Белль скользит к ногам Эммы. — Кувалда в три часа ночи?       Эмма, уже без всего в руках, протискивается мимо неё.        — Я иду обратно в кровать. Прости, что разбудила.

***

      Руби вынимает леденец изо рта.       — Я поддержу тебя, что бы ты ни натворила, — говорит она и макает леденец в кофе, помешивая.       — Это отвратительно, — бормочет Белль, не отрываясь от ноутбука.       — Это инновационно.       — Что? — Эмма трёт глаза, сгоняя остатки сна.       — Я поддержу тебя, что бы ты ни натворила, — повторяет Руби и делает глоток из кружки.        — Я ничего не натворила.       — Пока что.       — То, что Руби имеет в виду, — вмешивается Белль, бросая на неё убийственный взгляд, — это… ну, что произошло между тобой и нашими новыми соседями?       Эмма стонет. Слишком рано для этого разговора, а у неё была идеально спокойная, без сновидений ночь. И вот, всё испорчено.       — Я иду обратно спать.       Руби с широко раскрытыми глазами дёргает Эмму и усаживает на стул.       — Нет, не идёшь. Выкладывай.       — Ничего не произошло, ясно? Ребёнок был милый. Кот был демоном. А мама просто разъяренная сучка.        Белль приподнимает бровь.        — Это совершенно не похоже на «ничего», — тянет она, глядя на Руби, которая пожимает плечами и мотает головой. — Ты редко так реагируешь на людей, если только… как их зовут?       — Я не… — Эмма вздыхает. В последний раз, когда она пыталась увильнуть, соседки по дому не отстали, пока она не призналась, что рассталась с Лили. Это было годы назад, ещё до того, как они начали жить вместе, когда Эмма могла запереться в своей безумно дорогой студии и заглушить все уведомления. — Ребёнка зовут Генри. Кота Фродо. Почему вы спрашиваете?       — А маму?       — Понятия не имею. И знать не хочу, — врёт она. Очень даже хочет.       — Фамилия? — Не отстаёт Белль, яростно стуча по клавишам ноутбука.       Эмма моргает.       — Миллс, кажется? Я не уверена…       На лице Белль появляется знающая ухмылка, когда она поворачивает экран к Руби. Та несколько секунд пялится в него, потом роняет леденец в кофе и тихо присвистывает.        — Реджина Миллс. Чёрт, Белль, отличный улов.       — Какого чёрта…       — Эмма, ты знаешь, я тебя люблю, но ты не можешь каждый раз слетать с катушек из-за каждой привлекательной женщины, — говорит Белль.       — О чём ты…       — Привлекательной. Это ещё мягко сказано, — фыркает Руби и разворачивает ноутбук к Эмме.       — Блять.       Это она.       Реджина, мать её, Миллс во всей своей красе.       Как будто Эмме и так было недостаточно, теперь она смотрит на свою соседку в восхитительном чёрном платье, выглядящую так, словно она готова кого-нибудь растерзать.       Или как будто ждёт, что кто-то встанет перед ней на колени и поцелует ей ноги.        Вся её одежда такая? Потому что Эмма не уверена, что переживёт ещё несколько подобных образов.       Её предательская рука щёлкает по экрану, открывая фото Реджины и Генри в одинаковых рождественских свитерах. Она улыбается, по-настоящему улыбается, и Эмма не может оторвать взгляд. Сердце пропускает удар, теплеет от двух ярких, лёгких улыбок, направленных прямо на неё.       Она не в силах не улыбнуться в ответ.        — Как ты это нашла? — Спрашивает Эмма мягко, с тенью тоски в голосе, и сама удивляется, неужели это сказала она.       — Булевым поиском, — заявляет Белль, и Руби прищуривается, немой вопрос повисает у неё на языке. — Это такая функция поиска, которая сужает параметры под заданные критерии, и…       Руби моргает.       — Забей. Что бы ты там ни сделала, Эм уже в стране розовых пони, разбирается со своим синим клитором.       — Это не… Ребята, давайте просто оставим это, ладно? — Эмма раздражённо машет рукой. — Она обвинила меня в похищении. Я пыталась объяснить. Она, по сути, назвала меня лгуньей. Я захлопнула дверь у неё перед носом. — Эмма чувствует, как взгляды впиваются в неё, будто она какой-то экспонат. — Что?       — Это называется прелюдия, — говорит Белль.       Руби фыркает.       — Они лесбиянки, ваша честь.       Эмма вздыхает.        — Моя кровать зовёт. Опять.        Она почти доходит до двери спальни, уже берётся за ручку, когда Руби орёт:       — Я нашла её Тиндер!       Чёрт бы побрал.       Крючок, леска и поплавок.       От этого уже не отмыться.       — Дай сюда. 

***

      Тиндер был ошибкой.       Да, посмотреть профиль Реджины Миллс и подавиться собственной слюной на фото, где Реджина в кожаной портупее, возможно, было глупым решением.       Но само приложение? Величайшая ошибка человечества. Противоестественная.       Его вообще не стоило создавать.       Эмма скачивает его в тот же день и удаляет в течение часа.        На её телефоне на одно приложение меньше и на один скриншот больше. 

***

      Позже на той же неделе Фродо снова забирается на их дерево.       — Да оставь уже этот тупой комок шерсти там! — Стонет Руби. Белль наклоняется и шепчет что-то, очень похожее на «краш», «Реджина» и «возможность», и через пару секунд Руби уже поёт совсем другую песню: — Забери эту киску и отнеси её к соседям!       Эмма не уверена, что Руби всё ещё говорит о коте.       Но поиск способов выбесить Реджину Миллс, особенно после её предельно ясного требования «держаться подальше от моего сына», заводит Эмму куда сильнее, чем это вообще уместно.        (Впрочем, в её новой соседке нет ничего уместного, так что Эмма позволяет этим чувствам быть).       Она нажимает на дверной звонок. Фродо мурлычет и тычется мордочкой ей в подбородок, когда Реджина открывает дверь.       — Мисс Свон, — приветствует Реджина, лаская имя Эммы так, что та теряет дар речи (или, возможно, она теряет его из-за того, что на Реджине надето. Или не надето). Эмма протягивает Фродо Мисс-В-Халате, и та принимает кота на руки. — Вижу, Вы вошли во вкус и похищаете каждого члена этого дома.       Эмма фыркает, снова находя голос, и тут же жалеет о следующих словах.        — Ага, конечно. Следующей я похищу Вас.       — Вот как? — Реджина выдвигает подбородок вперёд, скользит взглядом вверх и вниз по телу Эммы, и… чёрт, она что, облизывает губы, будто Эмма является её добычей? — Хотела бы я на это посмотреть, — говорит она, когда её глаза сверкают.        Накал. Вот слово, которое Эмма ищет, чтобы описать весь этот обмен. Она не уверена, возбуждена она или напугана, но отступать и перестать дёргать за ниточки Мисс Королевской Стервозности она не собирается.       Она делает шаг вперёд, опирается на дверной косяк.        — Леди, Вы даже не представляете, на что я способна, — говорит она, и изумрудные глаза цепляются за расширившиеся карие.       Реджина ухмыляется, разворачивается, наклоняется, позволяя Фродо убежать, и это движение подчёркивает её зад и приковывает взгляд Эммы. Даже когда Реджина выпрямляется и снова смотрит на Эмму, приподняв бровь, будто прекрасно зная, на что именно та только что смотрела, у Эммы пересыхает в горле, рот остаётся приоткрытым, и она не в состоянии спасти хотя бы остатки собственного достоинства.       Пока не появляется Генри.       — Фродо! Ты вернулся! — Кричит он откуда-то из глубины дома, маленькие шаги по деревянному полу быстро приближаются. — И Эмма! Фродо снова залез на твоё дерево?       Эмма моргает и натягивает улыбку, которую на самом деле чувствует, когда мальчик врезается в неё с объятиями. Челюсть Реджины едва заметно дёргается, и удовлетворение молнией проносится по Эмме.        — Ага, малыш. Нам придётся что-то придумать с этим забором.       Реджина прочищает горло и плотнее запахивает халат.        — С забором?       — Уф…       — Гниль древесины, — подсказывает Эмма и подмигивает Генри совсем не тонко. — В нём дыра, которой кот пользуется, чтобы попадать в наш двор. К этому забору никто не прикасался лет десять, но Вы бы знали об этом, если бы позволили мне объясниться при нашем первом знакомстве.        Натянутая улыбка на лице Реджины перерастает в раздражение, когда Генри добавляет:       — Мы с Эммой починим его вместе, мам!       — Я бы предпочла, чтобы ты не…       — Ну пожа-а-а-алуйста, мам? Это же Фродо виноват, что забор сломан.       Ах ты лживый маленький…       — И ты всегда говорила, что мы должны нести ответственность за свои поступки.       Эмме приходится признать: парень хорош. Очень хорош, если судить по тому, как на долю секунды в выражении Реджины проскальзывает заминка и мягкость. Та самая мягкость, которую Эмма видела на рождественском фото, та лёгкая улыбка, будто припасённая только для Генри.       У Эммы чуть подтаивает сердце.       — Ладно, — в конце концов сдаётся Реджина. — Но только если ты сначала сделаешь всё домашнее задание.       Какой ребёнок вообще делает домашку летом?       Судя по всему, Эмма произносит это вслух, не утруждая скрывать осуждение, потому что Реджина рычит, а Генри говорит:       — Школа началась на прошлой неделе!       — И у тебя уже есть домашнее задание? — Недоверчиво переспрашивает Эмма, чем окончательно выводит Реджину из себя, так что она поспешно добавляет: — Да-да, слушай маму, делай уроки, не вырасти таким, как я.       Она взъерошивает ему волосы и не должна чувствовать такого самодовольства.        — Увидимся на выходных, партнёр, — говорит она и смотрит, как он уходит, напоследок отбив ей «кулачок».       Она уже почти прошла половину идеально вымощенной дорожки, когда Реджина окликает:       — Слово, мисс Свон.       Реджина всё ещё стоит в дверях так, будто ожидает, что Эмма подползёт к ней и начнёт униженно извиняться.       Эмма этого не делает и кричит в ответ.        — Что?       — Моему сыну может казаться очаровательной ваша склонность к правонарушениям, но лично меня она не впечатляет. Один неверный шаг, и я вам голову с плеч сниму.       Эмма закатывает глаза, раздражение снова уютно устраивается где-то внизу живота.       — Начинаю думать, что ты больше лаешь, чем кусаешься.       Она ухмыляется, её самодовольство выставлено напоказ. И просто потому, что может, оборачивается и бросает через плечо:       — Увидимся, Реджина.       Ошарашенный взгляд, которым Реджина награждает её, подпитывает Эмму весёлым возбуждением до конца дня. 

***

      Когда Эмма училась в средней школе, её приёмный брат подкинул ей в рюкзак пластикового паука. Она нашла его на первом уроке и завизжала. Учитель отправил её к директору.       Эмма, конечно, разозлилась, но это была далеко не первая её прогулка к директору. Она закатила глаза, посмеялась над этим и легла спать в ту ночь в полном порядке.       А вот на следующее утро она жаждала мести и решила отплатить приёмному брату той же монетой.       Только она использовала настоящего паука.       Эмма никогда не поймёт, как люди умудряются «переспать с этим» и просто забыть. 

***

      Громкий стук будит Белль. Та будит Эмму. Эмма стонет и шаркает к двери. В тонкой майке и трусах. В пять, мать его, утра.       Она слишком чертовски устала, чтобы разбираться, кто там. В конце концов, убийства обычно не происходят при свете дня… ну, почти дня, так что бояться ей, по сути, нечего.       Она распахивает дверь и огрызается.        — Что?       — Ты сумасшедшая, — хрипло произносит голос.       Белль вроде бы сказала что-то, очень похожее на «это твоя злая подружка», но Эмма решила, что ослышалась.       Возможно, зря.       Эмма вздыхает, игнорируя искру, которая пробегает по ней, пока она вырисовывает силуэт Реджины в темноте.        — У тебя аллергия на солнце? — Бормочет она.       — Что?       — Сейчас чертовски рано.       Реджина закатывает глаза.       — Ты снесла мой забор!       А. Эмма фыркает, проводя пальцами по волосам и стряхивая сон с кудрей. Да, она это сделала, но это не её вина. Реджине стоит винить саму себя за то, что она без приглашения пробирается в сны Эммы почти каждую ночь и выдёргивает её из сна в глухую тьму, оставляя неудовлетворённой, доведённой до края и злой.        До безумия злой.       — Технически это не твой забор, — тянет Эмма. — Он целиком был на нашей стороне газона, с запасом сантиметров в пятнадцать. Может, забор был бы более удачным вложением, чем тот бассейн, — добавляет она с самодовольным вызовом, всё ещё злясь на роскошь по ту сторону границы по сравнению с их выжженной травой. — Нам всё равно пришлось бы разбирать его целиком, так что я просто начала заранее. Чем меньше времени я провожу с твоим сыном, тем лучше, верно?       Она вскидывает подбородок, пока Реджина оценивает её, и наконец-то действительно видит Эмму во всей её полуголой красе. Ну да. Грудь Эммы практически вываливается наружу, но если это лишит Мисс Застёгнутой-На-Все-Пуговицы дара речи, Эмма использует любое оружие из своего арсенала.        — Нравится, что видишь? — Мурлычет она. Искра надежды трепыхается в груди, и тут же безжалостно гаснет.       Дыхание Реджины сбивается. Она прочищает горло и резко возвращает взгляд к лицу Эммы.       — Абсолютно нет, идиотка. Я надеюсь, ты оденешься приличнее, когда будешь находишься рядом с моим сыном, а не как проститутка, — шипит она. Пусто, бессильно, на выдохе, и затем скользит обратно в темноту улицы.        Возможно, Эмма была бы куда злее, если бы не заметила лёгкую неуверенность в шагах Реджины.        Солнце ещё даже не взошло, а Эмма уже чувствует себя чертовски довольной этим днём.