коты — это реинкарнация дьявола (или этот титул всё-таки достаётся Реджине?)

      — Ты сама себя подставила, Эм. Прямо по-крупному подставила.       Эмма фыркает и закатывает глаза, хоть Руби этого и не видит. Спина её повернута к брюнетке, внимание наполовину приковано к книге, а наполовину к бассейну прямо за окном с отличным видом на задний двор. Она изначально заходила на кухню за питьём, но что-то во дворе застало её врасплох и сделало такой же бесполезной, как сидячая резиновая уточка.       Реджина, растянувшаяся у бассейна с книгой. На ней крошечное бикини, которое абсолютно ничего не оставляет воображению. На глазах солнечные очки, которые она время от времени поправляет, с той же частотой, с какой закидывает ногу на ногу и снова меняет позу.       Разумеется, Эмма не может не пялиться, не делать вид, что читает у окна, не бросать украдкой взгляды всякий раз, когда получается. В конце концов, она всего лишь человек.       — Похоже, это ты больше всех переживаешь из-за исчезнувшего забора, — Руби присвистывает по-волчьи. — Чёрт, и я тебя ни капли не осуждаю.        Этот звук пробивает и выдёргивает Эмму из какого бы то ни было транса.       — Что?       Руби кладёт руку ей на плечо.       — Да она, наверное, ради тебя так оделась.       — Что?       — Думаешь, она в эту сторону смотрит? — Руби ухмыляется так, что аж противно.       — Я не… — Руби начинает махать. Широко, шумно, так, что это прекрасно видно даже с расстояния, и Эмма хватает её за запястье. — Какого хрена ты делаешь?!       — Махаю.       — Это я вижу, — фыркает Эмма, чувствуя, как щёки заливает румянец, глаза распахиваются, и она ныряет вниз, прячась под подоконником, утаскивая Руби за собой. — Зачем? — Вопрос прожигает зубы, как яд.       — Я дружелюбная соседка. В отличие от кое-кого, кого я знаю.        — Я дружелюбная! Я и Генри типа теперь лучшие друзья! И вообще, она сама сначала…       — О, смотри, она машет в ответ, — Руби подглядывает через подоконник.       Эмма вздрагивает. Ну не может мисс Стервозная-на-миллион сделать что-то такое нормальное и дружелюбное, как помахать и… бух! Эмма врезается лбом в подоконник. Сильно. Как кувалдой.       Сквозь слёзы в глазах она видит обрывок взмаха руки, за которым следует ухмылка. Такая, что Эмма могла бы описать её только как воплощение своих лучших (и худших) фантазий.       Хм. Ну, возможно, Мисс-Грубая-Стерва не такая уж и стерва.       Но ровно до того момента, как Реджина ловит взгляд Эммы, с громким щелчком захлопывает книгу, откидывает голову назад и, покачивая бёдрами, уходит в дом, а за ней, капая водой, семенит Генри.       Стерва.       Руби захлёбывается смехом.       Отлично. Если смех её не прикончит, Эмма с радостью свернёт ей шею сама.       — У неё, конечно, характер, — наконец выдавливает Руби после приступа кашля. — И, Эмс? В следующий раз ты будешь выглядеть убедительнее, если твоя книга не будет вверх ногами.       Чёрт возьми.       Стерва.

***

      Ненавидеть кого-то очень утомительно. Ненавидеть Реджину Миллс и при этом дружить с её чересчур сообразительным ребёнком уже хлыст по нервам.       На стероидах.       С вишенкой сверху.       Эмма вовсе не хочет, чтобы Реджина занимала столько «арендного места» в её голове. Она ей даже не нравится, так с чего бы вообще о ней думать?       — По-моему, ты конкретно на неё запала, — говорит Девид между ровными вдохами, и Эмма бросает на него взгляд, который убил бы, если бы взгляды могли убивать.       По крайней мере, она надеется, что он выглядит угрожающе. Это сложновато, когда конечности горят огнём, тело работает на пределе, и всё, чего ей хочется, это рухнуть потной лужей и обматерить Дэвида за то, что он втянул её в это.       — Для твоего же блага, — сказал он тогда.       Как-то после работы он вскользь упомянул ненависть Эммы к кардио… а потом уговорил её бегать с ним через утро, пообещав безумно дорогие булочки с начинкой и пафосный кофе из новой кофейни за углом от их спортзала.       Она бы ни за что не согласилась, если бы в тот момент не зашла Мулан с выпечкой из той же кофейни, не расхвалила, какая она вкусная, и не превратила всю комнату персонала (которая, по сути, просто чуть более опрятная раздевалка) в облако запахов хлеба и корицы.        Эти булочки обязаны быть лучшими в её жизни.       — Я на неё не запала, — фыркает Эмма. — С какого хрена вообще все думают…       Её перебивает низкий, глубокий смех.       — То есть это видят уже все, да? Может, это тебе о чём-то говорит?       Она резко тормозит. Мышцы напряжены, горят и пульсируют, она судорожно хватает ртом воздух.       — Ничего не происходит, — выплёвывает она, пока лёгкие беспомощно хватают воздух, и сдаётся, переставая пытаться складывать слова в предложения, ограничиваясь громким выдохом, почти стоном. — Знаешь что? — Наконец бросает она, когда минуты тянутся, как часы. Дэвид смотрит с весельем то ли на её жалкую выносливость, то ли на её раздражение из-за Реджины. — А как насчёт тебя и Мэри Маргарет, а? Ты уже пригласил её на свидание? — Парирует она, тыкая обвиняющим пальцем ему в грудь.       Он отводит взгляд, уставившись вдаль, шея краснеет. И это не от бега, ведь он едва вспотел, в то время как Эмма держится из последних сил. Он кашляет, пытаясь скрыть заминку.        — Не было возможности. Она сейчас занята подготовкой какого-то школьного мероприятия через две недели, всё бегает, ищет волонтёров и нервничает.       — Это что, типа месяц учёбы? Что за школа такая организованная?       — С каких пор тебя вообще волнуют школьные расписания?       Эмма приседает на пол, упираясь локтями в колени, жжение в груди усиливается уже по совсем другой причине.       — С тех пор как у меня появилась новая соседка, которую я абсолютно ненавижу, и у которой есть ребёнок, решивший снести мой забор.       — Технически, это ты снесла забор, — поправляет Дэвид. Эмма закатывает глаза.       — В общем… я могу помочь. На мероприятии.        Потому что она хорошая подруга. А хорошие друзья ведь помогают другим друзьям, верно?       Дэвид смотрит на неё с разинутым ртом.        — Ты никогда не помогаешь Белль в библиотеке… и вообще, разве ты не ненавидишь детей?       Ну да, Эмма понимает, к чему он клонит, хоть он и совершенно не прав.       На самом деле она всегда была слабой, когда дело касалось детей. Любила их энергию, радость, воображение.        Но при этом она очень неловко чувствует себя рядом с ними.        Она видела, как плохие взрослые ломают детей. Чёрт, она пережила это на собственной шкуре. И она никогда не хочет быть одной из них, никогда не хочет стать чьей-то детской травмой или «плохим взрослым» из чьих-то воспоминаний.       К тому же она никогда не знала, как выглядит хороший взрослый глазами ребёнка, никогда не видела этого в действии. Так что лучше держаться подальше от них всех.       Поправочка. От большинства.       Она пожимает плечами.        — Некоторые дети милые.       В глазах Девида загорается интерес.       — Ого, а тебе крышу снесло по полной. 

***

      Эмма уже строила заборы раньше. В одном из её лучших приёмных домов мужчина, который там заправлял, работал в строительстве и кое-чему её научил, когда она проявила любопытство. Она заглядывает в интернет, чтобы освежить забытые шаги, и подготавливает всё: ставит металлические столбы и перекладины глубокой ночью, потому что заснуть всё равно не получается. Тело беспокойное, натянутое, как струна, переполненное напряжением. Она списывает это на необходимость завтра снова иметь дело с напыщенной задницей Реджины.       Подготовка должна была упростить задачу для неё и Генри. В конце концов, им остаётся лишь выровнять штакетины и прибить их.       Но легко не получается.       Логистика строительства не проблема. Чёрт, даже обучение Генри тому, как строить забор не проблема. Она, может, и не лучший учитель, но этот ребёнок схватывает всё на лету.       Нет, проблемой является её чёртова соседка. Реджина гиперопекающая. Прямо-таки гипер.        Экспонат А: куча земли от ям, которые Эмма выкопала под металлические столбы.       — Ваша некомпетентность стоит моему сыну кроссовок, мисс Свон, — язвит Реджина, когда Генри пробегает через неё.       — Мы строим забор, Ваше Величество, а не пьём послеобеденный чай.       Экспонат Б: Эмма просит Генри подать следующую штакетину, и чёртова брюнетка тут же отзывается:       — Вы загоните моему сыну занозу, мисс Свон, — как раз в тот момент, когда Генри ковыляет к ней с деревянной доской вдвое выше его роста.       Эмма забирает её из рук Генри в перчатках, потому что, вопреки мнению Реджины, о безопасности она подумала, когда покупала материалы.       Экспонат В: Генри интересуется, как работает гвоздезабивной пистолет, и Эмма ему показывает. Она ведь не собирается давать ему эту штуку в руки, да и вообще, этот маленький зануда не горит желанием попробовать, ему интересна только механика.       Реджина встаёт между ними.        — Вы не поднесёте это устройство к моему сыну ни на шаг, мисс Свон.       — Он любопытный ребёнок. Ты бы предпочла, чтобы он сам во всём разобрался без присмотра? — Фыркает Эмма.       И это, оказывается, работает. Похоже, угроза тигрице собственным слишком сообразительным детёнышем заставляет её отступить.       Так что забор всё-таки строится. Со временем.       К концу дня Эмма готова разорвать Реджину на куски. Жара, пот, полуденное солнце в зените, майка под футболкой насквозь мокрая, и ей плевать на приличия, когда на дворе сентябрь, а печёт всё ещё как в аду.       Чёртово изменение климата.       Она стягивает футболку через голову, наслаждаясь вечерним ветерком на коже. Почти достаточно, чтобы остудить жар, который тлеет с тех пор, как они с Генри взялись за этот чёртов проект.       Почти.       Эмма слышит резкий вдох. Настолько тихий и тонкий, что он больше похож на ветер, ласкающий кожу. В глазах Реджины мелькает что-то почти… опасное, и Эмма отслеживает её взгляд, скользящий по её телу и замирающий на лице, изучающий её дикими, тёмно-карими зрачками.       Будто её оценивают. Какое-то садистское перетягивание власти, попытка запугать, что только делает Эмму ещё упрямее.       Она смотрит в ответ, зелёные глаза темнеют от вызова.        — Ну что теперь? Моя футболка собирается задушить Генри? Мой пот запятнает его душу?       Когда Реджина не отвечает, Эмма выпрямляется ещё сильнее. Лишить Мисс-У-Меня-Всегда-Есть-Ответ дара речи это удовольствие редкое и славное, и она упивается им, сколько может.       — Что происходит? У вас всё нормально? — Генри подбегает от столба забора, после того как осматривает свою работу.       Эмма подпрыгивает. Прямо подпрыгивает, обе ноги от земли, сталкивается с нахмуренным выражением Генри и, как взрослый человек, отвечает:       — Что? Мы не странные. Это ты странный.       — Мисс Свон. — На лбу Реджины вздувается вена, и из её губ вырывается раздражённый вздох.       Ну вот, ведьма наконец заговорила.       Эмме не следовало бы находить раздражение Реджины таким волнующим, и всё же она чувствует себя ребёнком в магазине сладостей, глядя, как та себя ведёт.       — Он первый начал. И вообще, странный это круто, правда ведь, малыш?       Между ними повисает затяжная тишина. Реджина притягивает Генри к себе и гладит его руку ровным, успокаивающим движением.       Генри пожимает плечами.        — Наверное. — Он прижимается к маме, растерянность застыла на его лице. Плечи опущены, взгляд в землю, испачканные кроссовки ковыряют траву.       Эмма знает этот взгляд.       Когда она была в начальной школе, она принесла домой дождевого червя из ближайшего ручья. Другие приёмные дети посмеялись над ней, и она видела, как один мальчик вырвал червя из её ладоней и смыл его в унитаз. В средней школе, на День святого Валентина, она оставила записку в шкафчике своей влюблённости, и на следующий день обнаружила слова «лесбуха» и «гомик», выцарапанные на своём шкафчике, с тем же презрением в глазах одноклассников, что и у приёмных детей раньше.       Она никогда не забудет выражение, которое увидела в зеркале после этого. И после многих других подобных случаев.       Именно это выражение она сейчас видит у Генри.       Эмма поджимает губы. Нужно что-то сделать, что-то сказать, но как утешить ребёнка, если тебя саму никогда не утешали?       — Тебе нравится Бэтмен? Или Человек-паук? — Пробует Эмма. Губы Генри непроизвольно изгибаются, брови ещё сильнее хмурятся, а потом он кивает. Это мило, приходится признать, и это придаёт ей уверенности. — Мне они тоже очень нравятся. Они ведь супер-крутые, да?       Она сейчас говорит на чистом энтузиазме и понятия не имеет, куда всё это ведёт, хотя, кажется, это работает. Она наклоняется, будто делится секретом, и продолжает:       — Вообще-то, это Брюс Уэйн и Питер Паркер. Но это конфиденциально, понял?       — Кон-фи… что?       — Это значит секрет. Только для тех, кому нужно знать. Мир ведь не должен знать, кто они на самом деле, правда?       — Правда, — отвечает он, и серьёзность написана во всём его теле.       — И поэтому люди вокруг думают, что они зануды, неловкие, странные. Но на самом деле они Бэтмен и Человек-паук! Так что если мир считает их странными, разве это не значит, что странность это круто?       Аргумент притянут за уши. Даже кривоватый. Но лицо Генри озаряется первой настоящей улыбкой с тех пор, как она с ним познакомилась, и он тянет Реджину за белую блузку, оставляя на ней коричневые следы.        — Слышала, мам? Я как Бэтмен!       Если Реджина и замечает следы на своей шёлковой одежде, она никак не показывает, что её это волнует.       — Так и есть, mijo, — говорит она, мягко, будто мелодия на ветру, и, когда она прочищает горло, Эмма понимает, что ей не почудился влажный надлом в голосе Реджины. — А теперь иди умойся, — ровно добавляет она, напоследок крепко прижимая Генри к себе, прежде чем тот уносится прочь.       И Эмма внезапно осознаёт, что осталась наедине со своим злейшим врагом, застрявшая на чужой территории из-за только что возведённого забора.       Ну просто сама себе и выкопала гроб, чёрт возьми. А теперь, похоже, пора ложиться в него.        Если только…       Эмма раскидывает руки по дереву.  Перелезть через него будет трудно и нелепо, но лучше так, чем остаться на территории Реджины. Выбор очевиден.       — То, что мой сын теперь считает себя Бэтменом, ещё не значит, что ему нужен напарник-паук, — говорит Реджина, приподняв брови. Это чертовски горячо, и Эмма, уставившись на её лицо, срывается с опоры и так красиво шлёпается задницей об землю.        Она демонстративно потирает пятую точку, хотя пострадала лишь её гордость.       — И как, по-твоему, мне ещё отсюда выбраться?       — Через дверь, мисс Свон, — сухо отвечает Реджина, указывая рукой на открытую дверь во двор, через которую несколько минут назад убежал Генри, и… это что, насмешка в её голосе?       — Не подумала, что тебе понравится, если я натопчу грязью по безупречным алмазным полам.       Последовавший смешок. Это звук, от которого Эмма никогда бы не устала: хриплый, низкий. И ей приходится напоминать себе, как сильно она ненавидит Реджину Миллс.       — Паркет, дорогая. А теперь марш.       (Очень сложно ненавидеть человека, когда он говорит такие провокационные вещи.)       — Сначала девушку хотя бы на ужин приглашают. Я думала, ты из тех, кто до третьего свидания дотягивает. — Поддевает Эмма, держа обувь в руках, пока холодный пол остужает её даже сквозь носки.        Она едва не смеётся, когда Реджина резко шипит:       — Мисс Свон!       Будто её имя призывает ребёнка.       — Эмма! Иди посмотри мою комнату! — Кричит Генри; грохот шагов эхом несётся по узким коридорам, пока он не врезается в неё, выбивая воздух из груди. Не раздумывая, он хватает её за руку и тащит в свою комнату. — Тебе нравятся комиксы? У меня их куча, если хочешь взять почитать. Мама покупает мне все новые. Бэтмен мой любимый, но Человек-паук тоже, наверное, ничего. А ещё у меня есть видеоигры, если комиксы тебе не нравятся. Можем поиграть в «Mario Kart» или «Super Smash Bros». Или в эту кулинарную игру, в которой мама ужасно плоха, потому что говорит, что готовка там вообще не имеет смысла. Типа, это же игра! Конечно, мы будем кидаться ингредиентами и готовить на лавовых островах и всё такое. Так что, что будем делать?       Её взгляд скользит от свежих пятен грязи размером с Генри на её майке к Реджине.       Реджина прислоняется к дверному косяку, лицо выучено-нейтральное, с привычной гримасой, и Эмме вдруг становится её жаль. Реджина, конечно, хреновая соседка, да, но она чертовски хорошая мать, и Эмма отказывается вносить разлад. Пубертат с этим и сам справится, довольно скоро.       К тому же ей нужен душ. Желательно холодный.       — Мы всё утро провели вместе. Тебе с мамой стоит провести время вдвоём, — предлагает Эмма.        По крайней мере, Реджина выглядит довольной.        — Я уверена, у мисс Свон насыщенные планы на субботу. И тебе действительно нужно в душ, молодой человек. Вы сможете провести время в другой день, хорошо?       — Да, малыш. У меня сегодня планы с подругой. — Их нет. — Потусуемся в другой раз, ладно?       Поразительно, что этот ребёнок не получает всё, чего хочет, с такими щенячьими глазами и душераздирающей надутой губой.       — Обещаешь?       — Обещаю, — отвечает она, глядя прямо на Реджину.       Челюсть Реджины дёргается.       — В душ, Генри, — сквозь зубы произносит она.       Он победно вскидывает кулак и уносится прочь.        — Слушай, Реджина, — Эмма начинает сразу, как только Генри оказывается вне зоны слышимости, следуя за выверенными шагами Реджины. Она вполне может идти прямо навстречу собственной гибели. — Я очень серьёзно отношусь к обещаниям детям, так что если ты собираешься заставить меня…       — Мисс Свон. По какой-то причине мой сын тобой очарован.       Эмма моргает.       — Что тут сказать? Я неотразима.       Реджина фыркает.       — Да уж. Несмотря на твою… асоциальность, ты не такое уж и дурное влияние, каким я тебя представляла.       Эмма моргает снова и швыряет обувь на безупречный паркет. Сухая грязь осыпается у входной двери.       — Да?       — О, только не надо выглядеть такой довольной. Ты всё ещё неуклюжая идиотка, — ворчит Реджина, заправляя прядь волос за ухо. Она расправляет плечи, словно компенсируя внезапную застенчивость.       Эмма ненавидит то, что считает это очаровательным. Её ухмылка становится шире.       — Признайся. Я начинаю тебе нравиться.       Покачав головой, Реджина сухо отвечает:       — Как агрессивный сорняк.        Её губы складываются в недовольную гримасу, и она смотрит на Эмму так, будто та грязь под её каблуком.       Эмма ненавидит и то, что находит это чертовски горячим.       — Зато это значит, что я тут надолго.       — Да, что ж… — тянет Реджина и захлопывает дверь прямо перед носом Эммы.       Даже это не портит ей настроение. Не тогда, когда она почти уверена, что уловила в свою сторону самую слабую искру восхищения.

***

      На той неделе она каждое утро просыпается до рассвета от жалобного мяуканья кота, требующего сочувствия и спасения, и от ребёнка, зовущего Фродо с другой стороны забора. Какой вообще ребёнок добровольно встаёт так рано?       Зато у неё наконец появляется повод использовать навыки лазанья по деревьям, пусть даже только для того, чтобы Фродо использовал её голову как трамплин и сиганул обратно.        Да уж. Дом, который пустовал целое десятилетие? Семья, что туда въехала, не даёт ни на секунду забыть, что у Эммы теперь есть соседи.       И, честно говоря, она не так уж против.       Есть и плюсы. Например, свежеиспечённые брауни, которые однажды появляются на её пороге, когда она возвращается с пробежки с Дэвидом.       К ним прилагается записка, нацарапанная корявым почерком десятилетнего ребёнка.        «Спасибо, что помогла починить забор. И что не сказала маме. Она готовит самые вкусные брауни. Я хотел, чтобы ты попробовала.»       И ребёнок не врёт.       С другого конца комнаты Руби с недоверием смотрит на неё.       — Ты звучишь как порнозвезда.       — Божественные брауни, — бормочет Эмма с набитым ртом, оставляя Руби крошки.       Но кроме утреннего «мяу», соседей она на самом деле видит не так уж часто. Редко остаётся хоть какое-то напоминание об их существовании, разве что уродливый ярко-зелёный грузовик, который время от времени появляется на их подъездной дорожке.       Да ни за что, блять, на свете мисс Идеальность не водит ревущий монстр-трак с шинами, забитыми пылью и сухой землёй.       Такая машина кричит: «лесбиянка». Или: «сверхкомпенсация». Обе версии почему-то доводят Эмму до кипения.       Руби фыркает.       — Ты пялишься на эту махину, как жалкая мокрая дворняга.       — Можешь сходить и выяснить, — предлагает Белль. — Придумай повод, подай жалобу на шум, отстаивай святость нашего тихого пригорода.        — И опуститься до её уровня мелочной соседской войны? Мне не настолько это важно, — упрямо отвечает Эмма.        Ей важно. Но она никогда в этом не признается. Вслух.       До среды.       В среду вечером она видит, как рыжая целует Реджину в щёку, запрыгивает в грузовик и заводит мотор.        Эмма замирает на месте. У неё был чертовски тяжёлый день на работе, и теперь вот это? Она бьётся лбом о руль.       — Сдвинься, блондинка! — Орёт рыжая Эмме, чей «жук» стоит между двумя подъездными дорожками.        Хотя, если быть честной, ни одна другая машина не испытала бы проблем с выездом. «Жук» заехал максимум на дюйм.       Не проходит и секунды, как мисс Британская-и-Злая начинает оглушительно сигналить без остановки.        — Да господи, успокой уже свои чёртовы сиськи, леди! — Бурчит Эмма и с театральностью вжимает педаль газа. Просто потому что может.