коты — это реинкарнация дьявола (или этот титул всё-таки достаётся Реджине?)

      Эмма уже собирается после долгого рабочего дня, когда в комнату отдыха персонала заходит Мулан с…       — Генри?! Что ты здесь делаешь? Где твоя мама?        Он явно прибывал в шоке: глаза опухшие и красные, а по щекам текут слёзы. Он вытирает их рукавами и буквально падает Эмме в объятия.       — Что случилось? — Вместо этого спрашивает она Мулан.       Мулан с облегчением выдыхает и объясняет:       — Я нашла его в холле. Он искал какую-то Эмму. Ты единственная Эмма, которую я знаю, но мне понадобилось время, чтобы убедить его пойти со мной сюда.       Ну да. Теперь всё стало гораздо понятнее.       Ребёнок сейчас явно не в состоянии говорить. Он вцепился в Эмму и всхлипывает ей в рубашку.       Эмма совершенно не знает, что делать.        — Помоги мне, — беззвучно шепчет она Мулан.       Мулан смотрит на сцену с явным недоумением, пожимает плечами и медленно пятится к двери. Губами она произносит что-то вроде: «Я выполнила свой долг. Удачи», — показывает два больших пальца вверх и уходит.       Отлично. Просто охрененная помощь.       — Эм… а как ты вообще сюда добрался? Твоя мама знает, где ты? — Осторожно спрашивает Эмма.       Генри качает головой.       Ещё лучше.       Он что-то бормочет ей в рубашку. Она не разбирает слов.       — Что? — Переспрашивает Эмма.       Он повторяет:       — Не называй её моей мамой.       В животе Эммы поселяется чёрная дыра.       — Что ты имеешь в виду? — Осторожно уточняет она.       — Она не моя настоящая мама, — говорит он. — Я приёмный.       Он произносит это с горьким презрением, будто это проклятие, уничтожившее всё, что он знал и любил.        Тройное «отлично».        — Ты… ты уверен?       Чёрт, чёрт, чёрт. Теперь она звучит так, будто газлайтит ребёнка. Но Реджина ведь не хотела, чтобы он знал, так как же вообще…       — Она мне врала! Она врала мне обо всём! Я ненавижу её! Ненавижу! Ненавижу! — Повторяет он снова и снова, новые слёзы катятся по щекам.        В его словах нет настоящей злобы, а только растерянность и боль потерянного мальчика.       Эмма паникует. Она не умеет утешать людей. Тем более детей.       А потом он говорит:       — Лучше бы она меня никогда не усыновляла!       Ох. Вот это попало прямо в болевую точку. Эмма знает, что перед ней расстроенный ребёнок, что его взгляд на мир сейчас узкий и резкий, но, чёрт возьми, она не может просто сидеть и слушать, как он говорит так о её подруге. О её соседке.       — Я знаю, ты сейчас злишься, и у тебя есть на это полное право. Но, малыш, можно я буду с тобой честна?        Он шмыгает носом, успокаивает дыхание настолько, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Д-да.       — Ты мой друг, поэтому я доверяю тебе правду, хорошо?       — Хорошо.        — Знаешь, что было бы, если бы тебя не усыновили?         Он качает головой, дыхание всё ещё сбивается, и она гладит его по спине.       — Это называется системой приёмных семей, и это самая чёртова… самая ужасная штука, через которую может пройти ребёнок.       Она рассказывает ему о групповых домах, о несбывшихся надеждах найти семью, о злых взрослых и ещё более злых приёмных детях. Генри слушает, затаив дыхание, и его собственное горе будто отступает, пока он впитывает истории, которые Эмма делает вид, что не прожила сама.       Ей кажется, что она говорит часами, вытаскивая воспоминания, которые хотела бы навсегда забыть, но всё равно приоткрывает крышку своих травм и выливает сердце перед этим ребёнком, который не понимает, насколько ему повезло.       — И знаешь, откуда я всё это знаю? Потому что меня никогда не удочерили. Меня никогда не выбрали.        Генри ахает:       — Т-ты… у тебя тоже нет родителей?       Эмма вздыхает. Сегодня Вселенная проверяет её сильнее, чем все ранние столкновения с Реджиной вместе взятые.       — Тут нет «тоже». У меня нет родителей. Точка. Меня оставили в корзине на обочине дороги, когда я была младенцем. Ни имени, ни даты рождения. Ничего.       — У тебя даже нет дня рождения? — Дрожит Генри, его большие мокрые глаза снова наполняются слезами.       — Я просто выбрала случайную дату в октябре и считаю её своим днём рождения.       Генри выглядит чуть спокойнее, втягивает сопли, слёзы отступают.       — Хорошо.       — В любом случае, это не главное. Главное, что у тебя есть семья, которая тебя любит. Чёрт возьми, твоя мама переехала из места, где вы жили…       — Из Техаса.       — …из Техаса, потому что знала, что ты там несчастлив. Я бы отдала что угодно, чтобы оказаться на твоём месте, малыш.        — Но… но она мне врала.       Злость, поднимающаяся в животе Эммы, закипает.       — И о чём именно она тебе врала?       — Она не моя…       — Не твоя мама? — Перебивает Эмма. — Она готовит тебе завтрак, обед и ужин. Она отвозит тебя в школу. Укладывает спать по ночам. Заботится о тебе, когда ты болеешь. Записывает тебя на конкурсы по ораторскому искусству и поддерживает твою мечту стать писателем. И ты всё ещё думаешь, что она не твоя мама? Если ты не видишь, что всё это, именно то, что делает мама, тогда ты ничем не лучше своих узколобых обидчиков.       — Я… — он запинается, уставившись в пятно на полу.       Отлично. Сейчас она снова его доведёт до слёз.        Но он не плачет. Он сжимает зубы, морщит лицо.       — Я сейчас очень плохо поступаю с мамой, да?       Теперь очередь Эммы запинаться. Что вообще можно ответить в такой ситуации? «Да, ты ведёшь себя как задница»? Солгать и сказать «нет»? В любом случае проигрыш.       Она выбирает:       — Я не знаю. Ты ранен, тебе страшно и ты запутался. Думаю, твоя мама чувствует сейчас то же самое.       При этих словах глаза Генри впервые за весь вечер остаются сухими.       — Я не подумал о её чувствах. Я… я не… я не смог понять её сторону.       — Ну, знаешь, это трудно сделать, когда ты убегаешь, а не слушаешь.       На лице Генри появляется новая решимость.       — Я думаю… мне нужно поговорить с мамой. Ты можешь отвезти меня домой?       И вот так вся злость и раздражение Эммы исчезают без следа.       Она ерошит его каштановые волосы.       — Да. Я чертовски горжусь тобой, малыш.

***

      Пока Эмма успокаивала Генри, она пропустила двадцать звонков и пятьдесят четыре сообщения.       Все от Руби. Все про паникующую мать и пропавшего мальчика.       «Он со мной. Уже едем обратно» — пишет Эмма.       «Слава ебаному богу. Реджина тут сейчас с ума сойдёт. Возвращайся, пока меня не разорвали на куски» — отвечает Руби.       Эмма ни секунды в этом не сомневается.       Когда они подъезжают к дому, Реджина стоит у дороги, рядом с ней Зелина. Она сжимает руки, словно удерживает каждую мышцу, чтобы не сорваться с места, будто ей до боли хочется подбежать к жуку, несмотря на пиджак и каблуки, и задушить Генри в объятиях.       Она этого не делает.       Её взгляд пустой, тёмно-карие глаза почти чёрные от оцепенения. В тусклом пригородном свете она кажется почти… маленькой.       Когда она видит Генри, на её лице появляется облегчённая улыбка, но она не доходит до глаз. Лишь бледная тень той особенной улыбки, которая существует только для него.       Эмма ненавидит это.       Генри, кажется, тоже. Или он просто рад видеть маму. Он срывается с места и влетает в объятия Реджины, теперь уже рыдая в полный голос, а она сжимает его так, будто он может снова исчезнуть. Она давится всхлипами, шепчет ему что-то, отчего он обнимает её ещё крепче. Зелина присоединяется, и вскоре все трое уже смеются вместо того, чтобы плакать.       Ну что ж. Всё хорошо, что хорошо кончается.       Эмма на цыпочках заходит в свой дом, но, закрывая дверь, ловит влажный взгляд Реджины.       — Спасибо, — беззвучно произносит та губами.       Эмма показывает ей два больших пальца вверх.

***

      Какого, блять, чёрта.        Два больших пальца вверх?       Она винит Мулан.       Боже, какая же она идиотка. Дура. Жалкое, тоскующее по любви ничтожество. О чём она вообще думала?       Ни о чём. Она никогда не думает, когда рядом Реджина. Только потом. Когда мозг пускается вразнос, а её накрывает волной самокопания и сожалений.       — Ты в порядке? — Спрашивает Белль ровно в тот же момент, когда Руби интересуется:       — Почему ты бьёшься головой о нашу безупречно чистую стену?       Эмма останавливается и злобно смотрит на Руби, которая приподнимает бровь. Как ей объяснить это состояние? Сумбур в голове, уязвимость после того, как она слишком много рассказала маленькому мальчику о своём прошлом, не разодрав сердце заново? Ирония в том, что она не может. Поэтому Эмма фыркает, качает головой и вместо этого говорит:       — Долгий день. Я просто пойду отосплюсь.       — Подожди! У меня есть кое-что, что тебя точно подбодрит!       — Руби, клянусь, в прошлый раз, когда мы ходили в клуб, ты вернулась и тебя вырв…       — Цыц! — Обрывает Руби. — Не-а. Мы не говорим об этом дне. И вообще, я собиралась сказать не это. Если бы ты дала мне договорить… — Она берёт Эмму за руку и вкладывает в ладонь сложенный листок бумаги. — Номер твоей девушки, — пропевает она.       Эмма замирает, делает вид, что дышит ровно, хотя внутри всё сжимается.       — Она не…       — Пока что, — ухмыляется Руби, игриво дёргая бровями. Она выглядит слишком довольной для человека, которого якобы чуть не растерзали сегодня. — Сегодня вы обмениваетесь номерами. Завтра нюдсами, а…       Белль перебивает её:       — Реджина хотела иметь возможность связаться с тобой напрямую, если вдруг снова случится что-то подобное. Не то чтобы мы на это надеялись… с ними всё будет в порядке, да?       — Да. Думаю, да, — уверенно отвечает Эмма. Генри эмпатичный ребёнок, Реджина потрясающая мама, а Зелена чрезмерно опекающая тётя. Как бы ни было всё это запутано, Эмма знает, что они справятся.       Чего она не знает, так это почему Белль и Руби смотрят на неё так, будто у неё выросла третья голова. Эмма скрещивает руки.        — Что?       — Ничего, — отвечают они одновременно.       Эмма смотрит на них. Ну да, совсем не подозрительно.        Но Белль каким-то магическим образом уже вытащила книгу и листает её, а Руби бессмысленно насвистывает, уткнувшись в телефон. Эмма слишком вымотана, чтобы разбираться с мутными соседками, и просто зарывается в одеяло.       Позже той же ночью она наконец набирается женских яиц и пишет Реджине. Но что писать? Как никак, слова никогда не были сильной стороной Эммы.       «🙋»       Она смотрит на телефон добрых десять минут. Ответа нет. Да и что Реджине отвечать на это? К тому же сейчас она разбирается с ребёнком в разгаре кризиса идентичности.       Эмма чувствует себя такой… бесполезной. За последний месяц она узнала Генри и его отношения с Реджиной, и сегодняшняя трещина между ними давит на неё, как чужое разбитое сердце.       Когда телефон наконец оживает, уже глубокая ночь. Эмма дёргается к нему, запутывается в простынях и с грохотом падает на пол.       — Блять… — вырывается у неё. Эта ночь просто не может стать хуже. Она вертелась в кровати, пытаясь уснуть, но тревога показала ей средний палец и устроила бардак в голове.        «Большинство людей в сообщениях с незнакомого номера представляются.»       Эмма закатывает глаза. И всё же сжатие в груди чуть отпускает.       «я не большинство 💯»       «почти три ночи. почему ты не спишь?»       Это не то, что она хочет спросить. Она хочет знать про мальчика, который пару часов назад рыдал у неё на груди. Хочет знать, как держится Реджина. Но сейчас она идёт по лезвию ножа. Есть гиперопекающая мама, чей сын сбежал к Эмме, есть друг, которого Эмма фактически назвала избалованным, и она до ужаса боится потерять их обоих одним махом.       «Я могу спросить тебя то же самое.»       Она как раз пытается понять, как, чёрт возьми, на это отвечать, когда телефон снова пиликает.       «Выйди к двери».        Что?       Эмма трёт глаза. Наверняка её убитые навыки понимания текста из-за недоученного школьного образования дают о себе знать.       «Выйди к двери» — перечитывает она, и в следующую секунду Эмма вываливается из кровати, мчится к входной двери, спотыкается о обувь…       …и буквально врезается в Реджину, стоящую там всё в том же наряде, что и раньше этим вечером.        — Блять! Прости, я… Реджина? Что ты здесь делаешь? То есть, я знаю, ты написала, но… всё в порядке? Ты… ты в порядке? — Выпаливает Эмма. — Нет, стоп, тупой вопрос. Прости. Я хотела сказать, как ты держишься? Не то чтобы ты обязана мне рассказывать или что-то… У тебя наверняка есть люди, с которыми ты хочешь поговорить раньше меня, и… О, чёрт, я… Прости, если я перегнула палку с Генри и…       — Эмма.       И этого достаточно, чтобы Эмма замолчала.       — Спасибо, — говорит Реджина тоном, в котором больше смысла, чем могут вместить два слова.       — Ты вытащила меня сюда, чтобы… поблагодарить?       Выражение лица Реджины меняется так быстро, что Эмме кажется, будто она это вообразила, но даже в тусклом свете крыльца заметен лёгкий румянец.       — Я, вообще-то, совсем не против, — поспешно добавляет Эмма. — Я готова принять любой предлог, лишь бы увидеть тебя. — Она запинается. — И Генри. Тебя и Генри.       Улыбка, которой отвечает Реджина, выбивает из Эммы дыхание. Она мягкая, не похожая ни на что, что Эмма видела раньше, и, осмелится она сказать, тёплая. Почти нежная.       — Кстати… как он? — Спрашивает Эмма.       — У него было много вопросов, как и ожидалось, но, кажется, он принял всё довольно хорошо. — Реджина складывает руки на животе. — Я… я у тебя в долгу. Не думаю, что он был бы настолько понимающим, если бы не разговор с тобой.       Эмма пожимает плечами.        — Я же обещала, что вправлю ему мозги.       Из груди Реджины вырывается самый тихий смешок.        — Да, обещала. Хотя я и представить не могла, что ты сдержишь слово так скоро, — задумчиво говорит она и обнимает себя крепче. — Он нашёл документы об усыновлении, пока я была на работе. Зелина должна была за ним присматривать, но она отвлеклась на звонок. Я должна была… — голос Реджины ломается.       — Эй. Нет. Не вини себя, — Эмма решается и кладёт руку ей на плечо. — В итоге ведь всё закончилось хорошо, правда?       Реджина кивает, но в её взгляде есть что-то сдержанное, будто она удерживает себя. Эмма колеблется. Надавить или нет. И в эту секунду Реджина опережает её.       — Мне пора. Не хочу задерживать тебя ещё дольше.        — Подожди… — Эмма запинается. Она тянет время, и избегание тут же бьёт по ней откатом. — Подожди… Э-э…       Реджина приподнимает бровь.       — У меня есть кое-что… подожди здесь, — выпаливает Эмма и срывается в свою комнату за книгой, которую вытащила несколько часов назад из немногочисленных коробок с вещами.       Тогда она взглянула на её состояние и решила не рисковать.       Это было до того, как её тоскующее по Реджине «я» решило ухватиться за любой предлог провести с ней ещё хоть немного времени, даже если это значит вручить книгу, которой десятки лет и которая выглядит так, будто побывала в стиральной машине.        Эмма не может заставить себя посмотреть Реджине в глаза, когда протягивает свой жалкий подарок.        — Вот, — бормочет она, смущённо держа книгу с обложкой, едва держащейся на честном слове.       Реджина берёт её и изучает.       — «Матильда»?       — Да. Это единственное, что я сохранила со времён приёмных семей. Я перечитывала её снова и снова тогда, и… не знаю, я подумала, что, может быть… вы с Генри могли бы прочитать её вместе.        Реджина переводит взгляд с книги на Эмму. Именно смотрит.       Волна стыда накрывает Эмму с головой. Дура. Идиотка. Вот почему она всё ещё одна. Она врезается в людей и швыряет в них потрёпанными книгами.        — Забудь. Это была глупая идея. Книга почти разваливается. Я просто…       — Дело не в этом, — мягко перебивает Реджина и осторожно проводит пальцами по заломам на обложке. — Просто… я не могу даже представить, что значит для тебя этот экземпляр.        — Ну… да, он помог мне пережить несколько тёмных периодов, — объясняет Эмма и чешет затылок. — Но, честно, я не могу представить никого, кому хотела бы отдать его больше. Без обязательств, правда. Я даже не знаю, понравится ли это ребёнку или выдержит ли книга ещё одно прочтение или… — она осекается, заметив, как смотрит на неё Реджина.       — Ты загадка, мисс Свон, — тихо говорит Реджина, тем же дыханием, как и в первый раз, когда произнесла эти слова.       Эмма робко улыбается.       — Я всё ещё не уверена, хорошо это или плохо, но приму как комплимент?       Лукавая усмешка, которой отвечает Реджина, отправляет все лучшие фантазии Эммы в утиль, и хотя Эмма бы очень хотела получить ответ, она решает, что пока ей этого достаточно.       — В любом случае, я не буду больше мешать тебе спать, — хрипло говорит Реджина. — Спасибо за книгу.       — Да. Э-э… спокойной ночи, — заикается Эмма, но Реджина уже направляется домой. Эмма смотрит, как та выходит на свою дорожку, поднимается на крыльцо, и прямо перед тем, как скрыться в доме, Реджина оборачивается и машет ей рукой.        Во второй раз за этот вечер у Эммы перехватывает дыхание.       На этот раз от паники.       Потому что то, с чем сейчас имеет дело Эмма?        Ох. Это явно больше, чем просто краш.

***

      Вот так сентябрь приходит, и так же уходит. Листья желтеют, становятся оранжевыми, падают на землю и увядают, прямо как рассудок Эммы.       И винить в этом некого, кроме неё самой. Да, только её саму. Потому что какой идиот решил перенести все свои сессии на раннее утро, чтобы освободить послеобеденное время на случай, если Генри захочет зайти?       Ага. Этот идиот Эмма Свон.

***

      С тех пор как произошло то, что Эмма окрестила «Разоблачением», она видит Реджину и Генри каждое буднее утро. Она всё так же просыпается до рассвета, чтобы спасать тупого кота-любителя обниматься с деревьями, но новый рабочий график означает, что теперь она выходит в зал ровно в то время, когда Реджина с Генри отправляются в школу. Совпадение. Абсолютное. Клянётся. И всё же она не жалуется, ведь это значит, что каждый её день начинается с бодрой утренней энергии Генри и сарказма Реджины (который в последнее время всё больше напоминает тёплый, почти ласковый обмен колкостями… но это наверняка просто фантазии Эммы).       Это также значит, что после школы она свободна, а Генри уже выработал привычку каждый день стучаться к ней в дверь, чтобы проверить, свободна ли Эмма.       — Тётя Зелина скучная, — заявляет он в первый раз, с набитым мак энд чизом ртом. — Она всё время орёт на кого-то по телефону. Снова. Магазинные дела. И вообще, она всё ещё не разрешила мне к ней зайти. Это же магазин игрушек, да?       Эмма давится переработанным сыром.        — Э-э… думаю, это не те игрушки, которые тебе бы понравились.       — Почему?       — Они… взрослые. Ну… такие… для работы и всего такого.        — В смысле, карандаши и линейки?       — Ага. И документы, и степлеры, и всё такое, чем пользуются взрослые. Взрослые игрушки.       Генри корчит гримасу и фыркает:       — Это скучно. И зачем туда вообще кто-то ходит?       В другой раз Генри проскальзывает мимо Эммы, едва она открывает дверь, плюхается на диван так, будто это его дом, и достаёт из рюкзака сложенный лист бумаги.       — Сегодня у нас было «покажи и расскажи про семью», — весело говорит он, раскладывая своё генеалогическое древо на кофейном столике. — У многих в классе по два родителя, так что я немного волновался, но никто не смеялся и не издевался.       Низкая планка, думает Эмма, но портить ему радость не собирается.       — Это круто, дружище.       — Ага! А потом на перемене девочка по имени Пейдж рассказала мне про свою семью. У неё только брат и папа.       Так это и становится их маленьким ритуалом: болтать о дне Генри за самой вредной едой, пока после работы не приходит Реджина, чтобы забрать его. И каждый раз Реджина приглашает Эмму на ужин. И каждый раз Эмма находит едва правдоподобную отговорку.       Она не врала, когда сказала, что примет любой предлог, лишь бы увидеть Реджину и Генри. Она правда хочет. Очень-очень хочет. Просто сначала ей нужно разобраться с этими надоедливыми чувствами.       (Дэвид называет это «бегством». Она же «установлением границ».)       Реджина всё равно пишет ей по вечерам. Конечно же, от имени Генри.       Например:       «Генри просил передать: тебе обязательно надо попробовать мамины мясные шарики!» — пишет Реджина однажды вечером.       Если бы не фото в приложении, мозг Эммы мигом ушёл бы не туда.       В другой раз Эмма получает снимок Генри, который держит Фродо, с подписью:              «Генри хотел это тебе отправить».       Эмма тут же сохраняет фотографию. Потому что Генри. Совсем не из-за этого дьявольского кота.       Она не ожидала, что её попытки быть ответственной взрослой, устанавливающей границы, станут объектом пристального внимания соседок по дому.       — Белль. ЭмЭм опять пялится в телефон, как идиотка, — объявляет Руби.       Белль на секунду выглядывает из-за книги.        — У тебя точно такое же лицо, когда Дороти шлёт тебе секстинг.       — Нет, это не так! — Фыркает Руби. — Это же не так, да? Да?       Эмма закатывает глаза, игнорирует их обеих и возвращается к самому важному делу: сочинению идеального ответа на последнее сообщение Реджины об их совместном прогрессе с «Матильдой».        Сегодня Эмма не получает ничего. Ни утренних встреч, ни послеобеденных визитов, ни вечерних сообщений.       Она не дуется. Совсем нет. Она просто… переживает. Ну а что если Генри завалило в шахте? Или Реджина подхватила какое-нибудь древнее, вековое смертельное проклятие и сейчас при смерти? Мир ведь непредсказуемый, жестокий и беспощадный.       — Ты выглядишь вымотанной, — замечает Белль, вернувшись с работы.       Эмма отрывается от пересмотра «The L Word», чтобы бросить на Белль испепеляющий взгляд. Это первое, что Белль ей говорит?        — И тебе привет. День был чудесный, спасибо, что спросила, — фыркает она и снова проверяет телефон в поисках новых сообщений.       Руби хихикает и хлопает Белль по плечу.        — Не обращай внимания на ЭмЭм. Её жена и сын весь день числятся пропавшими без вести. Ломка по Реджине, — шепчет Руби.       — А-а.       — Она весь вечер ворчит, — добавляет Руби.       — Ожидаемо.       — Её комфортный сериал не помогает.        — Я не понимаю, почему она вообще считает это комфортным сериалом.        — Это же отстой.       — Он… сомнительный.        — Ребят. Я вообще-то здесь.       — И ты выглядишь вымотанной, — снова говорит Белль. Как будто Эмма сама этого не знает. Она чувствует себя вымотанной.       В этот момент у неё звонит телефон, и уже в следующую секунду Эмма вылетает за дверь.       — Думаешь, это…        — Без сомнений, — заканчивает Белль.       Руби откидывается на спинку дивана и закидывает ноги на журнальный столик.       — Слава грёбаному богу. Я больше не вынесу этого нытья, — она ласково поглаживает пульт. — Теперь этот малыш мой. Отстойный сериал, — фыркает она.

***

      «Генри хотел бы тебя увидеть, если ты, конечно, свободна и можешь зайти» — именно это сообщение заставляет Эмму вылететь из дома так, будто у неё под задницей пожар.        Вот только Реджина не пишет когда, и Эмма, в своём вечном стремлении выглядеть спокойной и непринуждённой, отвечает:       «ага, а когда тебе удобно?»       «Когда тебе будет удобно.»       Может ли Реджина быть ещё более расплывчатой? Что значит «когда»? Прямо сейчас? Через пять минут? Через полчаса? Позже? Как, мать твою, Эмме это интерпретировать…       «Эмма. Я вижу, как ты стоишь у себя на подъездной дорожке.»       Чёрт. Начинается парад позора.       «Дверь не заперта. Заходи.»       Эмма стонет. Ей никогда не было комфортно вести себя в чужом доме как у себя. Она осторожно заглядывает внутрь и зовёт в темноту:        — Эй?       — Сюда, Эмма! — Откликается Генри.       Оттуда, откуда доносится его голос, мерцает слабый свет. Это кухня, если она правильно помнит. Она заворачивает за угол и видит…       — С днём рождения! — Кричит Генри, на его голове криво сидит праздничный колпак. Рядом стоит Реджина с дуделкой между губами и с самым незаинтересованным видом дует в неё. Перед ними, на кухонном островке, красуется аппетитный шоколадный торт.        — Вау… это выглядит потрясающе, но… у меня сегодня не день рождения, — неуверенно говорит Эмма. Это скорее вопрос, чем утверждение.        Фродо трётся о её ногу, будто чувствуя замешательство, и на его голове опасно балансирует треугольный колпачок из цветной бумаги.        — Сейчас октябрь! Ты не сказала, какого числа, поэтому мы с мамой решили отпраздновать как можно раньше! — Заявляет Генри таким тоном, будто зачитывает заученный текст, смысл которого понимает не до конца. — Чтобы всё учесть, ничего не пропустить и спланировать заранее!       В доказательство он дует в свою дуделку. Реджина зеркально повторяет жест.        За все годы своей жизни Эмма гордилась тем, что у неё толстая кожа. Мало что способно довести её до слёз. По крайней мере, так она думала. Оказывается, чтобы почти расплакаться, ей достаточно самой первой в жизни вечеринки по случаю дня рождения, со списком гостей из двух человек.       — Знаешь, у меня никогда раньше не было дня рождения с праздником, — Эмма неловко смеётся и проводит пальцами по уголкам глаз. — Это… правда очень мило.       Генри ахает.        — Никогда?!       Эмма качает головой.       — Ага. Я вообще не особо отмечаю свой день рождения. Обычно я работаю. Может, куплю себе кекс, и на этом всё.       Генри выглядит потрясённым.        — Тогда мы обязаны сделать это самым лучшим днём рождения на свете! Правда, мам?       — Именно так. Можешь поставить свечи на торт для мисс Свон?       Это привлекает внимание Эммы.        — Мне можно задуть свои собственные свечи?!       — Ну да. Это, типа, первое правило вечеринок по случаю дня рождения.       Оказывается, правил идеальной вечеринки куда больше.       Правило номер два: она надевает колпак, они поют ей песню, а в конце она загадывает желание, прежде чем задуть свечи.       Она узнаёт, что у Реджины прекрасный голос, а Фродо — этот чёртов комок злого меха — обожает мяукать, когда кто-то поёт. Громко. Настолько громко, что Эмме сложно разобрать хоть что-то за фальшивым кошачьим концертом.       Ещё она узнаёт, что никому нельзя знать, какое желание она загадала, иначе оно не сбудется, и как раз в тот момент, когда она пытается произнести его вслух, Генри с серьёзным видом перебивает её и подробно всё объясняет.       Правило номер три: она берёт первый кусок и делает первый укус, предоставляя Генри и Реджине идеальную возможность пялиться на неё.       Руби считала, что Эмма звучит непристойно, когда ест брауни. На самом же деле, то просто детские шалости по сравнению со стоном, который срывается с её губ из-за этого торта.       — Вот это аху…хренительние шиитаке. Это восхитительно, — стонет Эмма, всё ещё находясь во власти шоколадного экстаза.       У Реджины краснеют уши, и она буднично бормочет:       — Это шоколадный фадж с арахисовой пастой.       — Мама сделала. Я помогал! — Подхватывает Генри. Он с гордостью хлопает себя по груди и принимается за свой кусок, попутно рассказывая об их утреннем походе в магазин и о послеобеденной выпечке. — Мама отпустила меня из школы пораньше, — шепчет он. — Она никогда так не делает, но ради тебя сделала ис-клю-че-ние.       От этих слов по телу Эммы пробегает электрический разряд восторга.       — Это большое слово, — говорит она вместо этого, игнорируя то, как её голову переполняет дофамин.       Оставшуюся часть вечера они смотрят «Человека-паука».       Сначала Генри кладёт голову Эмме на плечо. Очевидно, что он засыпает на середине фильма, ведь его голова соскальзывает и уютно устраивается у неё на коленях, дыхание выравнивается.       Эмма никогда не была фанаткой детей. Особенно, когда мама этого ребёнка даже не смотрит фильм.       Нет, взгляд Реджины прикован к Эмме, Генри и Фродо, злому меховому шарику, который в какой-то момент решил улечься Эмме на ноги. И от того, как Реджина смотрит на них троих, с мягким, довольным выражением лица, Эмма забывает о том, что её нижняя половина тела постепенно немеет.       В груди Эммы завязывается узел. Она решается встретиться взглядом с Реджиной, и чёрт возьми, у той на губах самая мягкая улыбка, а лицо светится теплом и нежностью, и Эмма не понимает, как ей вообще дожить до конца фильма с целым сердцем.       Она думает, что никак.        Но когда Реджина снова переводит взгляд на экран, сердце Эммы перестаёт спотыкаться и начинает просто бешено колотиться. Ритм всё ещё сумасшедший, но уже не такой, будто вот-вот случится инфаркт.       Ну… почти.       Её тело пылает, мысли несутся галопом, и только когда Реджина спрашивает:       — Ну как тебе?       Эмма моргает. Её ноги свободны. В какой-то момент Фродо нашёл себе новое место для отдыха на коленях у Реджины. По экрану бегут финальные титры. Похоже, она перестала следить за сюжетом где-то на середине.       — Было здорово, — врёт она и, прежде чем ей зададут ещё хоть один вопрос о фильме, который она не смотрела, добавляет: — Может, разбудим Генри?       Реджина тихо смеётся и аккуратно перекладывает голову Генри так, чтобы она лежала на диванной подушке.       — Можешь попробовать. Он спит как убитый, так что в таких случаях я просто укладываю его здесь.        — В кровати ему будет удобнее, да? — Спрашивает Эмма и напрягает мышцы, поднимая Генри на руки. Он тут же утыкается головой ей в шею.       Выражение лица Реджины невозможно прочитать, но она медленно кивает и жестом приглашает Эмму следовать за ней в комнату Генри. Эмма аккуратно укладывает его, и Реджина без слов накрывает сына одеялом и благодарно улыбается Эмме. Они делают всё вместе, и это так слаженно, так естественно, словно выполняли этот ритуал уже сотни раз.       Это должно было бы напугать Эмму. Но не пугает.       Даже когда Генри бессознательно бормочет:       — С днём рождения, Эмма.       Горло сжимается от нежности. Снова. Она отводит пряди каштановых волос со лба Генри, проводит пальцами по его волосам.        — Это был лучший день рождения в моей жизни, — шепчет она и, словно не осознавая, осторожно целует его туда.       И тут она вспоминает, что Реджина всё это время рядом. Смотрит, как Эмма взаимодействует с её сыном.       Чёрт. Вот и всё. Она всегда знала, что нежность в конце концов её погубит, так или иначе.       Вот только Реджина не выглядит так, будто хочет её убить.       — Спокойной ночи, мой маленький принц, — спокойно говорит Реджина, целуя Генри в то же место, и прикрывает дверь, а Эмма идёт следом.       Эмма прикусывает губу. Она готова принести себя в жертву, лишь бы загладить любую материнскую ярость, которую могла вызвать.       Но момент её гибели так и не наступает. Вместо этого Реджина говорит:       — У тебя с ним отлично получается.       Она… не звучит так, будто хочет её убить.       Это же хорошо, да? Они прошли путь от «держись подальше от моего сына» до совместного укладывания Генри спать.       И это… дерьмо. Прощай, клятва избегать домашнего уюта.       — Я никогда не была хороша с детьми, но… он хороший мальчик. Ты хорошая мама, — с трудом выдавливает Эмма, слова будто застревают в горле.       Реджина тихо мычит.        — Надеюсь.       — Он счастлив, — настаивает Эмма. — Этого нельзя сказать о большинстве детей. К тому же, отпустить его из школы пораньше, мечта любого ребёнка.       Реджина закатывает глаза.       — Конечно, он тебе об этом рассказал, — фыркает она и заправляет выбившиеся пряди за ухо.       Ладони Эммы влажные, голос охрип, и её накрывает паника, которая ясно даёт понять, что сейчас идеальный момент уйти. Забраться в кровать. Отчитать собственную, по уши влюблённую задницу. Возможно, переосмыслить всю жизнь и понять, как вообще она в это вляпалась.       Это было бы разумно.       Но, как выясняется, у Реджины другие планы.        — Хочешь… остаться ещё на один кусочек торта?       Интеллект никогда не был сильной стороной Эммы.       Так что она остаётся. На ещё один кусочек, в компании бутылки дорогого красного вина, название которого она не может выговорить и едва ли потом вспомнит разговор, потому что слишком сосредоточена на том, какая Реджина красивая при приглушённом свете. Расслабленная, без макияжа, поддразнивающая Эмму и смеющаяся так легко и свободно. А после того как Эмма съедает второй кусок, Реджина упаковывает остатки торта ей с собой.       — Я отлично провела время. Лучший не-день-рождения в моей жизни, — ухмыляется Эмма, стоя на пороге между домом и внешним миром.       — Я рада. Хотя, думаю, Генри бы очень хотел знать, когда у тебя настоящий день рождения.       — Двадцать второго октября. Но, как я и говорила Генри, я буду работать весь день.       В глазах Реджины мелькает… разочарование?        — Понимаю, — тянет она, снова беря эмоции под контроль. — Хорошо, что мы успели сегодня. И прежде чем ты уйдёшь, есть ещё одно правило, о котором Генри забыл упомянуть.       — Да? Я думала, он довольно подробно рассказал про все правила дней рождения.        На губах Реджины появляется лёгкая ухмылка.       — Это уже моё правило. Праздник дня рождения не бывает полным без подарков, — говорит она и вкладывает ручки пакета в руки Эммы. — С днём рождения, Эмма.

***

      — Ну? Как там жена и ребёнок? — Спрашивает Белль с дивана, уткнувшись в очередную книгу.       Эмма прислоняется затылком к стене и тяжело вздыхает.       — Мне конец.       — Вы с ней переспали?! — Орёт Руби, выскакивая из ванной и капая водой, одетая только в полотенце. — Рассказывай всё!       Эмма бросает на неё свой самый убийственный взгляд.       — Ты обкурилась.       — Неа, — с хлопком отвечает Руби. — Я Руби.

***

      Эмма,

Когда ты с Генри чинила забор, ты упомянула, что в детстве всегда мечтала о паре таких.

Будь осторожна. Я также положила защиту. Генри был бы весьма расстроен, если бы с тобой что-нибудь случилось.

С днём рождения.

Искренне твоя, Реджина.

      В пакете пара ярко-жёлтых «Heelys».       Ага. Ей точно конец.