do you still have faith in humanity?

мой мир не так хорош,

я видел его лучшие времена.

и я получил все самое лучшее от тебя.

tokio hotel — something new      

            теплая весна постепенно сменяла промозглую зиму, заставляя сеул расцветать и преображаться. кихун очень любил весну в родном городе, потому что для него это всегда означало что-то хорошее, словно, когда холодный снегодождь и ветер сменяются хорошей погодой, что-то в его жизни поменяется в лучшую сторону. наивно, но даже сейчас кихуну очень хотелось верить в это, учитывая то, как сильно изменились его взаимоотношения с ёнылем.             иногда чувство вины накатывало на кихуна, как морская волна во время шторма, захлестывая с силой и заставляя постоянно извиняться за неприятные слова, так неосторожно сказанные пару месяцев назад. тем не менее, сон был счастлив тому, что их отношения с ёнылем начали постепенно налаживаться, и казалось, будто все идет так, как и должно.             порой кихун вспоминал тот самый разговор перед второй игрой, который ёныль сам завел, извиняясь за выбор «нолика» и продолжение игры. кихун очень часто думал о том, что ему рассказали. действительно ли у ёныля была жена, которой так срочно требовалась новая печень? или это все выдумки, чтобы просто стать к кихуну ближе? он часто ловил себя на мысли, что попросту занял чужое место, засыпая и просыпаясь в теплой и уютной постели, пока несчастная женщина борется за свою жизнь и жизнь своего ребенка со смертельной болезнью. но в один день, когда они вместе ёнылем и сиён решили выбраться погулять и начали собираться, тот сказал:             — каждый раз, когда я смотрю на сиён, я ощущаю утраченные возможности. что я вернулся слишком поздно и не выполнил своих обещаний.             кихун не сразу понял, о чем идет речь, отвлекаясь от комода с детскими вещами.             — о чем ты? — резонно спросил он, обращаясь к ёнылю, благоговейно и осторожно державшего малышку на руках.             — помнишь, перед второй игрой я рассказывал тебе, почему я проголосовал за продолжение игр? я говорил, что у моей жены рак. а чуть позже мы обнаружили то, что она беременна. так вот, на самом деле, я просто не успел их спасти. я вернулся слишком поздно с полными карманами денег, но с совершенным отсутствием времени. я упустил возможность обрести семью.             кихуну стоило догадаться, что раз уж ёныль в конце концов оказался ведущим, продолжая дело ильнама, значит, то попал он туда на столь высокую должность не сразу. и стоило подумать о том, что «та самая жена» ёныля вполне себе могла существовать, но трагично погибнуть. тем не менее, даже такое откровение со стороны ёныля не пролило свет на многие вещи, о которых хотел спросить кихун. но пока он не осмеливался спросить обо всем, что его интересует. всему свое время.             конечно, хотелось узнать что-то большее, чем просто осознание того, что этот человек когда-то продолжал устраивать смертельные детские игры для взрослых на забаву богачам. ему постоянно хотелось спросить, как же так вышло, что ёныль оказался на острове в качестве правой руки ильнама, а потом полностью взялся за управление играми вместо него, когда дед скоропостижно умер.             был ли он таким же игроком, как кихун? или может быть его устроили там как-то по-другому? например, как вербовщика, который сначала был обыкновенным солдатом. с каждым днём, что проходил в этом доме, у кихуна возникало огромное количество вопросов к ёнылю, но он боялся получить ответы, которые его, возможно, могли бы разочаровать или вообще ничего ему не дать.             и это желание узнать о ёныле больше с каждым днем становилось сильнее и сильнее внутри кихуна. хотелось знать абсолютно всё: от того, какой у него любимый цвет, до понимания, почему он так часто притрагивается к кихуну перед тем, как что-то сказать, будто это было каким-то его особенным языком общения с людьми.             за почти полгода жизни вместе с ёнылем, кихун практически привык к тому, что большинство их диалогов начиналось с того, что тот клал ладонь на его плечо, прикасался к его спине, укладывая ладонь ниже лопаток, сжимал пальцы, привлекая внимание. это переставало быть чем-то неприятным, неправильным и неловким. это становилось обыденным, тем, к чему кихун постепенно начинал привыкать.             он начал привыкать к запаху кондиционера для белья, который пах свежестью и свежескошенной травой. привыкать к аромату кофе и жареного хлеба по утрам. привыкать к этим прогулкам с сиён и ёнылем. привыкать к тому, как ему не хватало простого человеческого внимания и прикосновений, которые наполняли каждый его день уютом.             в доме ёныля становилось слишком хорошо. и если раньше это вызывало неконтролируемую тревогу, почти переходящую в панику, то теперь кихун думал, что тут ему и место. наблюдая за тем, как ёныль смотрит на сиён, как он с ней обращается, как много внимания он уделяет и кихуну, постепенно забывались все его прошлые действия, они будто перечеркивались полностью с каждым днем, заменяясь лишь хорошим.             кихуну начинало казаться, что теперь он понимает ёныля.

***

            на душе становилось непривычно спокойно. кошмары все меньше и меньше тревожили кихуна, а галлюцинации и вкрадчивый голос сану тем более перестали его беспокоить. словно старый друг, давно умерший, но глубоко поселившийся в голове кихуна, сейчас решил взять передышку. и пускай это ощущалось как затишье перед бурей, кихуну не хотелось об этом думать, чтобы омрачать подобными тревожными мыслями свою жизнь.             с ёнылем они очень много разговаривали.             чаще всего о кихуне, потому что ёныль либо отмалчивался, либо уходил от ответа, как-то странно смотря на кихуна, когда тот задавал вопросы, касающиеся его жизни. но даже так кихуну нравилось делиться подробностями своей, рассказывая истории о старых работах, как бывало весело посидеть с чонбэ после смены и посмотреть по телевизору скачки, пропустив пару-тройку бутылочек соджу с пивом. или рассказывал о тех мимолетных моментах, проведенных с дочерью.             кихун замечал, с каким упоением ёныль его слушал, чуть ли не заглядывая в рот. и в эти моменты он ловил себя на мысли, что никто и никогда не слушал его настолько внимательно. будто бы даже его немногочисленные друзья порой были равнодушны к его рассказам, поэтому кихун искренне удивлялся такому отношению со стороны ёныля.             рядом с ёнылем приходилось очень много думать о том, как сильно изменилась жизнь кихуна. как изменилось его отношение к некоторым вещам, как много он анализировал и прокручивал в голове по несколько раз какие-то решения. как он стал проще относиться к каким-то вещам, которые раньше вызывали гнев или панику.             с ёнылем вообще все стало слишком иначе.             помимо бытовых вещей, которые уже стали частью рутины кихуна, ему приходилось привыкать к тому, что ёныль любит делать ему подарки. от мелочей в виде серебряного браслета, который свободно висел на изящном тонком запястье кихуна, или кашемирового шарфа под предлогом того, что в марте еще слишком пронизывающий ветер, до новых вещей в гардеробе или попытки заменить старенький самсунг кихуна, который, как казалось ёнылю, уже на ладан дышит, на что-то новое и современное. от последнего, естественно, кихун продолжал отказываться, говоря о том, что слишком привык к этому телефону и “вообще-то у меня есть деньги самому купить себе новый телефон, ёныль, это лишнее!”             в голове кихуна словно формировался какой-то дворец памяти, в котором он бережно хранил особенно яркие моменты из своей жизни: первые шаги каён; ее первые слова; тот самый день рождения, о котором он почти забыл, но который стал для него самым значимым, потому что тогда он в последний раз видел свою дорогую дочурку.             в дворце памяти было еще несколько комнат: для матери — там хранились в основном детские воспоминания, которые не были ничем омрачены; для ынджи — тоже самые светлые и теплые воспоминания, не связанные с развязной жизнью кихуна; несколько комнаток для друзей, сохранившие особенно приятные воспоминания о старой жизни кихуна.             и начала формироваться отдельная комната, единственная, отличавшаяся от других своей вычурностью и помпезностью, будто она была вырвана из какой-то художественной галереи.             отдельная комната для самых приятных моментов, связанных с ёнылем.             даже тут кихун старался запечатлеть только хорошие воспоминания. здесь он хранил образ ёныля, который с неприкрытой нежностью смотрел на него. образ ёныля, который обжигал теплом ладоней ледяные пальцы кихуна. образ ёныля, который он так тщательно пытался отделить от образа ведущего, который старался забыть, как мрачный кошмар в температурном бреду.             даже тут кихун старался запечатлеть каждый новый день, который становился только лучше и лучше. смотря на ёныля, он забывал о том, какими ужасными были игры. но запоминал то, какими теплыми были воспоминания от каждой секунды, проведенной рядом с ним в общежитии или на полях. даже игра в мингл отпечаталась в сознании кихуна чем-то приятным, особенно момент, когда им пришлось отделиться друг от друга и когда кихун надеялся, что ёныль спасся, спрятавшись в одной из комнат. когда они встретились взглядами, полными облегчения и радости за то, что каждый из них остался жив.             на острове ёныль казался тем человеком, кто стал для кихуна гораздо ближе и роднее, чем чонбэ. нет, кихун никогда не думал о том, что чонбэ стал для него чужим, но в ёныле всегда чувствовалась какая-то потерянная родственная душа, которая обрелась так внезапно и в таком неподходящем месте.             “я все еще верю вам, кихун”, — эти слова навсегда запечатлены во дворце памяти кихуна в этой помпезной комнате, посвященной ёнылю. эти слова всегда давали кихуну надежду на то, что в мире есть человек, способный его принять, понять и поддержать.             и эти же самые слова сейчас поддерживали в нем те крупицы сознания, что отчаянно тянулись к ёнылю, что отчаянно хотели доверять ему и принимать его помощь.             вина, поселившаяся в груди кихуна в последние полтора месяца с момента, как он нашел ёныля, свернувшегося в комок у камина, почти вытеснила злость и обиду, которые кихун нес в себе с самого момента, как начал искать способы вернуться на остров.             теперь ёнылю хотелось верить. и кихун старался не терять этого желания.

***

            с каждым днем в сеуле становилось все теплее, и душевное состояние кихуна вовсе стало стабильно хорошим, что порой ему совсем было не по себе. он не мог поверить в то, что после череды стольких неудач, бессонных ночей и желания просто однажды выйти в окно от того, как тошно жить, у него просто все будет… хорошо? немыслимо, но в действительности все было так, как есть.             они продолжали выбираться куда-то вместе, ёнылю очень хотелось познакомить кихуна с современным искусством. периодически они выбирались послушать симфоническую музыку. и пускай кихун не всегда понимал, что происходит, ему просто было приятно видеть искренние мимолетные улыбки на чужом лице, которые появлялись там так редко, что казалось, что ёныль всю жизнь был таким сдержанным и серьезным человеком, никогда не улыбающимся даже приятным мелочам.             и вот сегодня, очередным спокойным вечером, когда сиён уже спала и тихонько посапывала в своей кроватке, они вместе в тишине проводили время в компании друг друга в гостиной: кихун, листая каналы на телевизоре, лениво нажимая на кнопки на пульте, а ёныль, читая книгу, время от времени поправляя очки на своем лице.             они сидели друг напротив друга на длинном диване, а их ноги едва соприкасались друг с другом, лодыжка к лодыжке.             — знаешь, кихун, кажется ты задолжал мне кое-что, — подал голос ёныль, закрывая книгу и обращая свой взгляд из-под очков на кихуна. — если быть точнее, теперь это обещание должен выполнить я в качестве извинений за всё, что произошло когда-то.             — не понимаю, о чем ты, — кихун отвлекается от экрана, поворачивая голову на чужой голос. — мы снова о чем-то договорились, а я забыл?             — можно и так сказать, — на мгновение на губах ёныля появляется мягкая улыбка, которая тут же исчезает, когда он продолжает. — помнишь, когда только началось восстание, — кихун нахмурился. — мы договорились, что если выберемся с острова вместе, то ты угостишь меня соджу?             ёныль был готов поклясться, что мог услышать то, как в голове у кихуна заскрипели шестерни, запуская воспоминания.             — но сейчас я бы хотел сводить тебя в одно место, которое очень много для меня значит, — продолжил ёныль. — хочу пригласить тебя в ресторанчик, в котором подают просто невероятно вкусную говядину и пибимпабы. заодно я сам угощу тебя соджу.             такое предложение для кихуна было довольно интимным. ёныль делится с ним частью своей жизни, которая запечатана ото всех за семью замками. и теперь шаг за шагом он приближался к тому, чтобы узнать ёныля поближе. он не мог не согласиться. только согласно кивнув, кихун не смог сказать ничего вразумительного. он не знал, какие слова подобрать.             — отлично, тогда собирайся, — на губах ёныля снова расцвела улыбка, а его ладонь мягко легла на колено кихуна, приятно согревая.

***

            кафе, в которое они приехали, действительно было очень маленьким и аутентичным, будто рассчитанное только на постоянных гостей.             — это место очень много для меня значит, — снова начал говорить ёныль, когда они сели за столик у окна. — оно связано с одним человеком, который был мне очень дорог. и остается дорог до сих пор, даже спустя столько лет после смерти. и мне хочется, чтобы это место стало еще более значимым, потому что я могу его показать тебе.             кихун смутился от слов ёныля, потупив взгляд в стол. кто бы мог подумать, что спустя почти полгода они с ёнылем сблизятся настолько. видимо действительно нужно было сначала наговорить много неприятных слов, чтобы сейчас кихун, сидя в маленьком кафе где-то на юге сеула, в родном районе ёныля, начал постепенно осознавать то, что ёныль — не монстр. он, как и все игроки с острова, как и все сотрудники с острова, такая же часть огромной системы, которую породил ильнам. он такая же жертва, как и все люди, оставшиеся на острове или ушедшие оттуда. он тоже человек, просто оступившийся. ведь сейчас, когда у него есть цель, он вместе с кихуном идет к ней, а значит и ёныль может расчитывать на искупление своих грехов.             внезапно появившаяся из воздуха молоденькая официантка с лучезарной улыбкой отвлекла их, намереваясь принять заказ. ёныль взял инициативу в свои руки, заказывая соджу и пульгоги, кимчи-ччигэ для кихуна и сундубу-ччигэ для себя и несколько маленьких пибимпабов.             — расскажи мне о своей матери, — внезапно сказал кихун, как только официантка также внезапно испарилась, как и появилась.             — какая ленивая психиатрия, доктор сон, — посмеиваясь и откидываясь на спинку стула, сказал ёныль. — что ты хочешь о ней узнать?             — даже не знаю, а что ты можешь мне рассказать?             — хм, — на мгновение задумался ёныль, — родную мать я не помню совсем. я был слишком маленьким, когда она умерла. отец буквально спустя пару лет женился на другой женщине, которая стала мне почти родной. я очень ценю ее заботу и внимание ко мне, а потом, спустя несколько лет, родился мой брат. иногда мне казалось, что она винит себя за то, что я ей не родной ребенок.             — а сейчас вы продолжаете общение? — вкрадчиво спросил кихун, до этого внимательно слушая ёныля.             — нет, — вышло чуть резче, чем хотелось ёнылю. — все события, произошедшие после того, как моя жена заболела, немного подкосили мое доверие к семье. возможно, если бы в далеком прошлом младшему брату не понадобилась пересадка почки, то мне не пришлось стать тем, кем я стал.             — подожди, — слегка нахмурившись, сказал кихун. официантка выставила перед ними несколько блюд и пару бутылочек с соджу. — ты стал донором для своего брата?             ёныль лишь кивнул, давая понять, что не готов продолжать эту часть разговора.             чтобы хоть чем-то занять руки, ёныль взял одну из бутылочек соджу, с призывным щелчком открывая крышку. алкоголь разлился по невысоким рюмочкам.             — а что насчет старика ильнама? — кихун слегка морщится от вкуса соджу на языке и поскорее забрасывает в рот еду.             — а с ним что? — ёныль следует примеру кихуна, опрокидывая целую стопку в себя.             — ну, — замялся кихун. — почему ты решил стать его преемником?             снова вопрос, на который ёнылю не очень хотелось бы отвечать. будто кусочек этого прошлого сильно повлияет на настоящее.             — я тоже был игроком, кихун, — на лице ёныля будто ни одной эмоции, он слишком серьезен. в моменте кихуну показалось, что он ляпнул что-то лишнее.             — если я сказал что-то не так, то ты можешь не продолжать, — почти паникуя, начал кихун, сжав в своей руке пальцы правой руки ёныля, до этого покоящиеся на столе. ах, как бы ёнылю действительно не хотелось сейчас обсуждать свое прошлое. но он лишь разливает еще немного алкоголя по рюмкам свободной рукой и продолжает.             — всё в порядке, — кихун слышит, что явно не в порядке. — я уже говорил тебе, что мне были нужны деньги на операцию для моей жены. нужно было очень много денег. десять лет назад я принял приглашение поучаствовать в играх, надеясь на то, что это мой счастливый билет, что я успею помочь ей и всё будет хорошо. но я попросту не успел. пропав на несколько дней на острове, где кроваво расправившись с оставшимися игроками в финале, я выжил и забрал все деньги, вернулся в пустой дом. меня больше никто не ждал, мне не к кому было возвращаться. я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю, — кихун опрокинул в себя рюмку и согласно кивнул. он помнил, как сам вернулся пять лет назад в холодную квартиру своей матери и понял, что его больше никто не ждет. — я долго не мог смириться с тем, что я пытался сделать все возможное, чтобы сохранить ее жизнь, но в итоге сделал только хуже. я потерял работу, потерял авторитет, друзей и близких. я отвернулся от собственной семьи. я остался совершенно один с баснословной суммой денег на банковском счету, к которому вообще ни разу не притронулся, предпочтя жить в обшарпанном общежитии, чем на широкую ногу. тогда чувство вины преследовало меня не только днем, но и ночью, когда я пытался уснуть хотя бы на несколько часов.             ёныль остановился на мгновение, будто переводя дух. никто из них все еще не притронулся к остальной еде, а бутылка соджу была опустошена всего на одну треть. пальцы кихуна, все еще сжимающие пальцы ёныля, дрогнули на чужой руке. их взгляды встретились, и сердце кихуна болезненно сжалось.

кихуну начинало казаться, что теперь он понимает ёныля.

            — через год ильнам сам нашел меня. он рассказал мне о том, что продолжал наблюдать за мной в течение года после того, как я “выиграл”. он долго говорил со мной, и это скорее было похоже на монолог, потому что тогда я почти не проронил ни слова. и он дал мне выбор: остаться в обшарпанной каменной коробке, которую я называл своим временным домом, или пойти с ним, отпустив прошлое.             — и всё-таки у тебя был выбор, — почти шепотом сказал кихун, вглядываясь в чужое лицо и пытаясь понять его эмоции. но ёныль все также оставался книгой на иностранном языке, который кихун не понимал.             — был. и, скорее всего, я сделал неверный выбор. чашка разбита и никогда не склеится обратно.             пауза, повисшая между ними, становилась густой и липкой, прилипая к каждому открытому миллиметру кожи. она была настолько густой и липкой, что казалось, даже ножом ее не разрежешь. непринужденная музыка в ресторанчике совсем не разбавляла обстановку, а наоборот, будто бы накаляла атмосферу.             — прости, — почти беззвучно прошептал кихун, опять сжав чужую ладонь своими холодными пальцами.             — всё в порядке, — снова повторил ёныль, почти вымученно улыбаясь.             какое-то время они ели в тишине. кихун пытался уложить информацию о прошлом ёныля на полочки в своей голове, но все словно валилось из рук, то путаясь, то разлетаясь в стороны.

у него был выбор, как и у кихуна.

            старик также пытался промыть ему мозги, но если с кихуном ничего не вышло, то ёныль стал частью его системы. внутри все ужасно сжималось от обиды. от обиды на старика ильнама, который был таким искусным манипулятором. от обиды за ёныля, который в итоге остался с выбором без выбора. от обиды на всех, кто причастен к играм и ломает судьбы людей.             все это время кихун смотрел себе в тарелку и время от времени осушал рюмку, в которой иногда появлялось соджу, что осторожно подливал каждому ёныль.             — унеси меня на луну, позволь мне петь среди далеких звезд. позволь мне увидеть весну на юпитере или на марсе.             ненавязчивая мелодия с приятным женским голосом тихонько донеслась откуда-то из глубины ресторанчика, наконец разряжая напряжение между кихуном и ёнылем.             — а всё-таки с кем связано это место? — осторожно, прочистив горло, спросил кихун, бросив взгляд на ёныля, который, кажется, даже слегка оживился, открывая новую бутылку.             — с очень близким мне человеком, — улыбка на блестящих от мяса губах ёныля была как спасательный круг для обеспокоенного кихуна, который стал сильно переживать за то, что в принципе поднял не самые приятные темы для разговора. — мы очень часто бывали здесь. праздновали дни рождения, годовщины и просто какие-нибудь праздники. я еще несколько раз бывал здесь в одиночестве, почитая память об этом человеке.             внутри кихуна всколыхнулось любопытство. кто этот человек? какое место этот человек занимал в жизни ёныля, если он называет его очень близким? снова куча вопросов, на которые кихун не мог найти ответов.             — не поделишься, кто это? — вопрос сорвался с языка быстрее, чем кихун успел о нем подумать.             — всему свое время, кихун, — мягко улыбнулся ёныль, делая глоток соджу. — всему свое время.             и кихуну оставалось только смириться с тем, что это вся информация, которую он может сейчас получить от ёныля, ведь он и так задал слишком много вопросов, выпытывая все о своем друге.             ужин продолжался в более теплой обстановке, они снова заговорили о кихуне, который вспомнил о том, что у него с ынджи тоже было место, в которое они часто ходили вместе. ёныль снова неудачно шутил между рассказами, а кихун поддерживающе смеялся над его шутками, то и дело прикасаясь к его ладони. пару раз кихун совершенно случайно сталкивался своими ногами с ногами ёныля под столом, лодыжками почти интимно касаясь чужой кожи. он не подавал виду, но его красные уши позабавили ёныля.             когда они вышли, изрядно подвыпившие, уже стемнело. теплый воздух приятно касался лица и пахло белыми цветами. вздохнув, кихун выудил из кармана своей новой куртки пачку сигарет и, чиркнув зажигалкой, сделал первую затяжку. горький дым проник в его легкие, и он снова ощутил какое-то внутреннее облегчение.             — прогуляемся? — спросил ёныль.             делая еще одну затяжку, кихун только кивнул, и они двинулись в сторону моста. чем ближе они подходили, тем больше открывался вид на озеро сокчон, откуда ветер приносил запах воды и сырых камней.             вокруг была тишина, прерываемая только пищанием светофоров и редких автомобилей, мчащихся куда-то вдаль. вновь кихун ощутил себя невероятно спокойно и безмятежно, смотря на воду, отражающую свет ночного сеула и луны. он сделал последнюю затяжку, выдыхая дым из легких, как только ёныль взял его за руку, согревая его пальцы.             — давай сделаем памятное фото? — вдруг спросил ёныль, отрывая свой взгляд от водоема и обращая его к кихуну. сон смутился и даже, кажется, немного покраснел. то ли от выпитого алкоголя, то ли от всей общей атмосферы сегодняшнего вечера.             — ох, я сейчас выгляжу не очень хорошо, — пробормотал кихун.             — не наговаривай на себя! и это же просто фото, кихун, — подначивал его ёныль, доставая телефон из кармана пиджака и поправляя съехавшие на носу очки. — я никому его не буду показывать.             сомнения не покидали кихуна, но спустя несколько секунд он согласился, поджав губы.             — улыбнись, — скомандовал ёныль, направив на них фронтальную камеру.             щёлк.             экран засветился белым, на пару секунд задерживая кадр, фокусируясь на темных образах, а после фото сохранилось в галерее. ёныль развернул картинку, улыбнулся, а после спрятал телефон обратно в карман.             — напомни мне отправить тебе это фото. чтобы оно было не только у меня.             домой совсем не хотелось, поэтому они еще какое-то время продолжали прогуливаться по центру, где суета наконец начинала стихать. продолжали говорить обо всем на свете, но любопытство внутри кихуна никак не отпускало его.             — знаешь, я бы хотел показать тебе флоренцию, кихун, — внезапно сказал ёныль, снова взяв кихуна за руку, пока они шли вдоль тротуара. — нам стоит побывать там вместе.