do you still have faith in humanity?

in the cold light of morning

while everyone's yawning your high

in the cold light of morning

your junk sick from whoring and high

staring back from the mirror

is a face that you don't recognize

it's a loser a sinner a cock and a dildo's disguise

placebo — in the cold light of morning

            первое слушание по делу кихуна назначили на 25 декабря. вроде бы не так много времени было ждать, но дни тянулись так, будто этот момент не наступит никогда.             кихун практически не пересекался с ёнылем, лишь изредка кивая ему головой во время завтраков, если внезапно оказывался с ним на одной территории. он всячески старался избегать ёныля, пытаясь даже не говорить с ним ни о чем. не обсуждал что-то бытовое, не говорил о себе. не давал даже прикоснуться к сиён, разрешая это делать только няне, что всячески старалась разгрузить кихуна. миссис ким всегда оказывалась рядом очень вовремя, когда кихун ощущал то, как сильно он устал. не от того, что нужно было заботиться о ребенке, а от того, как он беспомощен и зависим от чужой поддержки.             он все еще испытывал стыд за то, что согласился уехать вместе с ёнылем, а сану, приходящий к кихуну в кошмарах, только лишь усугублял положение, все больше и больше капая на мозг тем, что заставлял кихуна захлебываться в собственном чувстве вины.             самое противное было еще и то, что ёныль продолжал быть максимально сдержанным и обходительным с ним, поддерживая его игру в молчанку, не задавая лишних вопросов, лишь говоря о том, что происходит с документами, пока кихун в неведении проводит свои дни в детской комнате. иногда в одиночестве, иногда в компании миссис ким, что пыталась общаться с ним через переводчик. порой выходило так плохо, что они друг друга вовсе не понимали, но няня была настолько чудесной и милой женщиной, что она старалась буквально на пальцах что-то рассказать кихуну, лишь бы он не молчал и не выглядел так, будто у него на лице отпечаталась вся печаль мира.             ощущение ненужности и какой-то бесполезности также стало еще больше разрастаться внутри кихуна после визита соцработников. стандартная процедура при оформлении опекунства. но легче от этого не становилось. благо кихун успел привести себя мало-мальски в порядок, решив съездить в парикмахерскую на санмундоне, где обычно стриг свои непослушные волосы.             в один из дней до назначенного визита работников из опеки кихун предложил миссис ким съездить вместе с ним в родной район, чтобы и поностальгировать, и с ребенком прогуляться. в этот день ёныля не было дома, поэтому сбежать из квартиры было проще простого.             кихун любил санмундон за то, что он напоминал ему о доме и матери. за это же он его и ненавидел. продав квартиру матери, кихун в последний раз был здесь очень давно. он старался вовсе не возвращаться туда, где старые воспоминания о его старой и никчемной жизни всплывали сами собой. пару раз кихун пытался увидеться с матерью сану, но всякий раз, практически оказываясь у ее рыбной лавки, он тут же уходил, стараясь не привлекать к себе внимания. кихун все еще испытывал вину перед ней за то, что все еще не сказал, что ее сына больше нет в живых. всякий раз, думая о ней, кихун ощущал ком в горле из-за того, что продолжал ей врать. уж кто-кто, но эта женщина точно не заслуживала к себе подобного обращения.             вот и сегодня, прогуливаясь вместе с няней и ребенком по знакомым улицам, кихун лишь мельком взглянул на рыбную лавку чо, думая о том, что он поговорит с матерью своего покойного друга чуть позже.             он еще не готов сказать ей правду.

***

            долгая прогулка по санмундону немного освежила голову кихуну. он был безмерно благодарен няне за то, что она не старалась задавать каких-то неудобных вопросов, а просто была рядом, только своим присутствием успокаивая и разряжая обстановку. вернулись они ближе к вечеру, когда сиён, окончательно проснувшись, снова захотела есть. миссис ким еще на какое-то время задержалась в доме, помогая кихуну, но через пару часов оставила его наедине с младенцем.             накормив ребенка и уложив его спать, кихун тихонько прикрыл дверь в ее комнату и выбрался в сторону кухни, тихо ступая по дорогому паркету и проходя мимо гостиной, в которой основным источником света был электрический камин. ёныль сидел в кресле, боком к окну, и читал какую-то книгу. лампа, стоявшая рядом с его креслом, отбрасывала холодный свет. ёныль выглядел так, будто бы уже очень давно сидит здесь, словно в каком-то ожидании.             кихун остановился на пороге, держа в руках пустую бутылочку из-под смеси.             — ты уже дома? — сказал он тихо, будто видеть ёныля в его же собственной квартире было так странно.             — уже давно, — ёныль поднимает на него взгляд, откладывая книгу и снимая очки. повисает короткая пауза, и кихун, вроде хотевший что-то сказать, застывает на месте, а язык не поворачивается сказать что-то вроде “мы гуляли”. — сиён уже спит?             — да, — голос кихуна звучит как-то слишком глухо, будто ему пережали горло и сковали легкие. так тяжело было разговаривать с ёнылем. он присел на край дивана, чувствуя себя крайне неуютно в этой домашней обстановке. ёныль выглядел очень расслабленно: слегка растрепанные волосы, обычно уложенные в аккуратную прическу, сейчас спадали на лоб в беспорядке; домашние штаны и черная майка, обтягивающая мышцы груди, так естественно смотрелись на нем, как и все строгие костюмы, которые обычно носил ёныль, выходя в свет; очки и книга, убранные на столик рядом. кихун словно вторгся в чужое пространство, хотя формально этот дом был и его. пускай только в документах.             — не беспокойся, кихун, тебе не нужно объясняться передо мной, где вы были, — ёныль, только лишь посмотрев на лицо кихуна, будто бы прочитал все невысказанные слова. это даже в какой-то степени очень помогало ёнылю понять то, что кихун не может сказать, но может выразить на своем лице, будь то злость, обида или просто дежурные слова, вроде “я выйду в магазин за сигаретами”. по его глазам сразу было понятно абсолютно все. — ты же знаешь, что тебя здесь никто насильно не удерживает. мне совсем не хочется, чтобы ты думал, что тебя здесь держат как певчую птичку в золотой клетке.             кихун беззвучно усмехнулся. слова ёныля звучали как разрешение, но ощущались как констатация факта, мол, свобода выдана тебе авансом, но с условием того, что тебе некуда будет уйти в любом случае. мнимое ощущение того, что кихун может сам распоряжаться собственной жизнью.             — я и не собирался тебе что-то объяснять, — кихун вперил взгляд в бутылочку, что крутил в руках, наблюдая за тем, как по стенкам стекают капли от остатков смеси.             — и хорошо, мне бы очень не хотелось, чтобы ты чувствовал себя в моем доме как-то не так. все-таки это и твой дом теперь.             — временно, пока не закончится весь процесс оформления документов, — кихун наконец поднял взгляд на ёныля, смотря на его лицо, казавшееся в свете лампы слишком спокойным и каким-то почти усталым.             — да, верно, — в голосе ёныля едва заметно проскользнула какая-то грусть, но сон не был в состоянии сейчас распознавать чужие эмоции, пока его голова была занята тем, что чувствует он сам. как бы эгоистично это ни звучало. — пока не закончится оформление документов. завтра как раз должны приехать из опеки, чтобы сделать плановый осмотр, — во взгляде кихуна снова промелькнула неприкрытая ничем паника. это мгновенно считалось взглядом ёныля, и тот попытался как-то успокоить сона. — просто формальный визит, ни к чему не обязывающий. если возникнут какие-то вопросы, то я все улажу сам. тебе необходимо просто присутствовать какое-то время, чтобы они могли убедиться в том, что ты всегда находишься рядом с ребенком, не более.             кихун перевел взгляд на огромное окно, что выходило на реку хан. на улице уже потихоньку начинали летать хлопья снега, напоминая о том, что зима близко и постепенно начинает сменять промозглую осень. кихуну на секунду даже захотелось выйти наружу, спуститься вниз, снова вдохнуть холодный влажный воздух, лишь бы дрожь внутри него исчезла, закурить сигарету и выдохнуть едкий дым. но его словно пригвоздили к дивану, как к кресту.             снова повисла липкая тишина, камин продолжал мерцать ровным и искусственным пламенем. ёныль снова взял книгу в руки, но не стал ее открывать, просто держа ее на коленях. кихун посмотрел на его руки и пальцы, сжимающие твердый переплет: не очень длинные, но изящные и красивые. от них не хотелось отрывать глаз.             — все будет хорошо, — снова приободрил его ёныль.             кихун не смог найти слов, чтобы хоть что-то ответить. слова пролетели мимо него, оставив внутри лишь какую-то гнетущую тишину. он кивнул и, встав с дивана, ушел в сторону кухни.             включив воду, кихун начал мыть бутылочку, долго держа ее под ледяными струями воды, пока руки не начали замерзать настолько сильно, что от этого становилось больно. шум воды на время приглушил его дыхание, но не перебил мысли, снующие в голове. только после этого кихун выключил воду и поставил бутылочку на сушилку.             из гостиной донесся тихий звук переворачиваемой страницы, напоминающий о том, что в доме присутствует еще кто-то.             кихун снова прошел в комнату сиён. она спала, вытянув одну ручку поверх одеяла, ее ладошка была теплее, чем ледяные пальцы кихуна. сон осторожно накрыл эту ладошку своей, задерживая ее на какое-то мгновение.             — все будет хорошо, — тихо повторил он, проверяя, как это звучит вслух.             сиён вздохнула во сне. кихун сел на пол рядом с кроваткой, прислонился к стене и закрыл глаза. где-то за стеной щелкнула лампа: вероятно, ёныль погасил свет.             и снова появилась эта тишина, которая так сильно давила в этих стенах.

***

            сотрудниками из органов опеки оказались две весьма пожилые женщины старой закалки, показавшиеся кихуну очень строгими и немного злыми тётками, которые готовы придраться к любому углу, лишь бы увести ребенка от непутевого опекуна в дом малютки. они прибыли около обеда, и кихун, едва успевший привести себя мало-мальски в порядок, очень сильно переживал о том, что, увидев его, они сразу же сделают выводы и отзовут все документы. нельзя было сказать то, что кихун готов был поддаться панике, но где-то под ложечкой неприятно засосало.             сотрудницы проверяли буквально все, что было в доме. одна внимательно осматривала кухню, открывая ящики и проверяя, нет ли плесени под раковиной. вторая неторопливо шла рядом, цокая каблуками по паркету и делая какие-то пометки в ежедневнике. каждое цоканье ее каблуков очень громко отзывалось в ушах кихуна. он стоял чуть в стороне от женщин, сотканный полностью из неуверенности и страха, чувствуя то, что его присутствие здесь неуместно.             когда с кухней было покончено, сотрудницы органов опеки внимательно осмотрели гостиную, будто и там могли найти что-то неподобающее. прошли в ванную комнату, осмотрели санузел. задержались ненадолго в комнате кихуна, что-то вынюхивая и там, и только после этого перебрались в детскую комнату.             ёныль, как и обещал, был все это время рядом. уверенный, безупречный, идеальный. его голос был спокойным, слова точными и с той интонацией, с которой люди всегда начинали ему доверять. он будто имел какой-то особый шарм, заставляющий всех вокруг его обожать и слушать. только это теперь не действовало на кихуна.             — господин сон с начала ноября ухаживает за ребенком, — произнес ёныль, когда одна из женщин задала очередной формальный вопрос, вновь и вновь делая какие-то заметки в ежедневнике. — он полностью выполняет предписания педиатра, режим питания и прогулок соблюдается без нареканий.             женщина с ежедневником в руках кивнула, но в ее лице не было ни одобрения, ни доверия. кихун держался рядом с ёнылем, ища в нем хоть какую-то поддержку и чувствуя, как на него смотрят. он боялся и слово проронить, чтобы попытаться хоть что-то добавить, и это молчание выглядело слишком неловким и натянутым.             ёныль, заметив тревожный взгляд кихуна, повернулся к нему и, будто желая хоть как-то поддержать, положил ладонь на его плечо. движение короткое, едва заметное, но ощущение чужих пальцев на собственном плече было слишком осязаемым и тяжелым, кихуну на мгновение даже показалось, что эта ладонь вдавливает его в пол. в детской комнате повисла пауза, прерываемая только тихим посапываем сиён, что уснула на руках кихуна.             одна из сотрудниц подняла взгляд, не прямо, а будто вскользь, намеренно задержавшись на этом прикосновении. своим взглядом она словно пыталась пригвоздить ладонь ёныля к плечу кихуна, чтобы это можно было как-то использовать против всего процесса. ее зрачки сузились, а лицо стало каким-то непроницаемым. воздух в комнате будто стал липким и неприятным, аж дышать становилось тяжелее.             — насколько давно вы знакомы друг с другом? должно быть, вы очень близки с господином соном? — заметила женщина, делая запись в блокноте.             — я его доверенное лицо, — слишком спокойно для всей этой ситуации сказал ёныль, медленно отпуская плечо кихуна и проводя ладонью по его спине в успокаивающем жесте, ненадолго задерживая ладонь в районе поясницы. кихун почувствовал, как по всему телу пробежались мурашки, и ему стало не по себе от этих прикосновений. слишком интимно и близко. как бы этим дотошным теткам из опеки не показалось ничего противоестественного.             сотрудница ничего не сказала, но уголок ее губ чуть дрогнул, вряд ли она поверила в слова ёныля до конца.             все остальное прошло почти без слов: осмотр детской был практически окончен, оставалось несколько формальностей в виде документов из медучреждения и детских смесей. ёныль проводил сотрудниц, обменявшись с ними еще несколькими предложениями, издалека лишь слышались только обрывки фраз, которые кихун слышал, как за белым шумом — непонятно и расплывчато.             он почти механически уложил сиён обратно в кроватку, поправляя одеяло, которое и так лежало слишком идеально, накрывая ребенка. он еще несколько раз попытался разгладить ткань пододеяльника, будто бы сотрудницы установили в комнате камеры скрытого наблюдения и теперь следят за каждым его шагом. чуть не туда он сдвинется, и всему придет конец.             ощущение чужой ладони все еще жгло плечо кихуна, так сильно жгло, что казалось, будто эта ладонь все еще прикасается к его коже даже сквозь ткань одежды, постепенно перетекая фантомным, но слишком ощутимым, движением вниз по спине, останавливаясь где-то в районе поясницы. кихун не знал, как расценивать это прикосновение, что думать и что ощущать. с одной стороны, паниковать не о чем, это просто жест поддержки в ситуации, когда кихуну показалось, что все вот-вот рухнет и развалится на куски. с другой стороны, они не находятся в настолько близких отношениях, чтобы позволять ёнылю к себе так прикасаться. по крайней мере, ситуация, когда тот снял перед ним маску ведущего, была слишком показательной для кихуна, дающая намек на то, что все, что сейчас между ними происходит, делается только для благополучия сиён, которая вообще случайно влипла во всю эту историю, внезапно оставшись без родителей. мать трагически погибла, пожертвовав собой, а отец… да кто знает, что теперь делает ли мёнги, получив свою часть выигрыша в играх и даже не попытавшись хоть как-то поучаствовать в жизни собственного ребенка, которого вроде бы так яростно пытался защитить от бездушных и кровожадных игроков, дошедших до финала.             мысли о 333-ем игроке на какое-то мгновение даже успокоили кихуна, потому что на его фоне сон точно не выглядел непутевым папашей. хотя бы для сиён.             — ты неплохо держался, — послышался за спиной тихий голос ёныля. он подошел сзади, но остановился на достаточном расстоянии, чтобы это не ощущалось слишком смущающим. — постарайся в следующий раз быть чуть-чуть увереннее, иначе подумают, что ты не справляешься с ролью заботливого опекуна.             кихун знал, что ёныль прав, но не хотелось так сразу признавать это. он ничего не ответил, лишь поджав губы, повернувшись к ёнылю лицом. и снова это выражение лица, будто кихун нес всю боль человечества на собственных плечах.             внезапно телефон ёныля настойчиво завибрировал, и тот, отвечая на звонок, поспешно ретировался куда-то в сторону кабинета, оставляя кихуна в одиночестве рядом с детской кроваткой.             сон еще какое-то время постоял рядом, слушая дыхание сиён, а после ушел, стараясь не будить ее, в свою комнату.             спальня даже спустя месяц казалась слишком чужой, как в каком-то отеле, который никогда не станет настоящим домом, а будет ощущаться только как временное пристанище. кихун, не закрывая дверь, сразу же направился к кровати, грузно опускаясь на матрас и доставая свой телефон из кармана. на экране, рассеченном прямо посередине большой трещиной, на него смотрела с улыбкой малышка каён со старой фотографии, которую они сделали в последнюю их встречу четыре года назад.

день рождения каён.

            кихун до сих пор помнил этот день, когда вместо нормального подарка передал дочери зажигалку в виде пистолета. самый идиотский в мире подарок, но кихуну тогда казалось, что дочь была очень довольна. ему правда хотелось в это верить.             разблокировав телефон, он пролистал несколько строчек в телефонной книге, останавливаясь на контакте с именем дочери. кихун несколько минут гипнотизировал буквы на экране, не решаясь набрать ребенку, что был ему роднее любого человека в этом мире. уже несколько недель он боялся снова набрать ей и боялся услышать ее голос, зная, что каён точно не будет рада его слышать сейчас. ынджи очень хорошо постаралась, продолжая внушать их общему ребенку то, что папаша — непутевый лудоман, которому важно лишь поставить ставку на лошадиных скачках.             он нажал на зеленую трубку рядом с именем дочери и прислушался к гудкам в динамике. они тянулись бесконечное время. потом прозвучал короткий сигнал, давая маленькую надежду на то, что ему сейчас кто-то ответит на том конце провода, но вдруг тишина оглушила кихуна, оставляя его с потерянным взглядом.             он попробовал еще раз.             потом еще.             ответа не было, лишь бесконечные бездушные гудки, давящие на ушные перепонки. за это время в груди успело скопиться буквально все, что можно: и усталость, и злость, и что-то похожее на стыд. каён, наверное, просто занята. или не хочет с ним разговаривать. или вообще забыла о том, что у нее есть отец.             все это крутилось в голове кихуна, пока он вслушивался в очередные гудки на другом конце провода, одной рукой прижимая телефон к уху, а второй неловко обнимая себя, все больше и больше расстраиваясь от того, что каждая его попытка дозвониться до дочери заканчивалась провалом. голова кружилась, в горле встал ком, который невозможно было проглотить, а глаза жгло от подступающих слез. как же жалко он сейчас выглядел со стороны.             на том конце все еще никто не отвечал. была лишь бесконечная тишина, прерывающаяся монотонными и противными гудками.             после десятой попытки кихун убрал телефон от уха, вперив взгляд в экран, который потух через несколько секунд. кихун смотрел на телефон так, будто думал, что он загорится вновь сам по себе без его помощи.                          — кихун, все в порядке? — снова слышится голос ёныля откуда-то из-за спины. кихун вздрогнул от неожиданности, едва не выронив телефон из рук.             обернувшись к ёнылю, он шмыгнул носом и утвердительно кивнул, надеясь на то, что лишних вопросов задавать больше никто не будет, но ёныль внезапно сдвинулся с места, оставляя дверной проем и подойдя к нему, присаживаясь на корточки перед сидящим на кровати кихуном.             — я же вижу, что что-то случилось. ты расстроен из-за визита органов опеки? — ёныль мягко спросил, вглядываясь в печальное лицо кихуна. сон лишь покачал головой и попытался спрятать взгляд, но его ладони внезапно накрыли чужие, горячие ладони, а пальцы осторожно погладили по костяшкам в успокаивающем жесте. — кихун, если поделишься тем, что тебя тревожит, может стать немного легче. перестань держать все в себе, иначе однажды сойдешь с ума от переполняющих тебя эмоций. я не враг, попытайся рассказать о том, что тебя тревожит. пожалуйста…             кихун молчал. он даже не шелохнулся, застыв от прикосновения чужих пальцев к своей коже. снова слишком интимный и близкий жест, который он никак не ожидал получить от человека, который несколько дней назад обманом втерся к нему в доверие, пристрелил его друга на глазах, а потом любезно предложил помочь не оставить ребенка одного на произвол судьбы, будто бы никакого предательства между ними не было. чужие прикосновения к рукам кихуна успокаивали, и сон действительно был готов поделиться чем-то сокровенным с ёнылем, как тогда на играх, полностью ему доверившись.             — я пытался позвонить каён, — шепотом, почти неслышно, отвечает кихун, сглатывая ком, вставший в горле.             — не дозвонился? — голос ёныля был слишком теплым и обволакивающим, как мягкий и пушистый плед. на его вопрос кихун только отрицательно помотал головой, смаргивая вновь подступившие слезы. губы предательски задрожали, а дыхание почти сорвалось от накатившей тревоги. все это было так неправильно, мерзко и больно. эта помощь от ёныля, которая все еще была не понятна кихуну. именно то, зачем вообще это все нужно ёнылю. этот визит органов опеки, который только больше посеял страхов внутри кихуна, разрывая его изнутри от тревоги за будущее сиён. эти монотонные и бесконечные гудки в трубке, потому что каён не отвечала. все сжимало кихуна в какие-то безумные тиски.             — возможно, она еще в школе, поэтому не слышит звонков, — посмотрев на наручные часы, тихо сказал ёныль, не прекращая поглаживать ладони кихуна. он делал это мягко, не надавливая, приятно согревая ледяные пальцы кихуна. становилось слишком уютно от этих прикосновений, будто бы так и должно быть, будто бы так правильнее.             “а может она вовсе сменила номер по настоянию ынджи, чтобы я больше не вмешивался в жизнь дочери”, — тревожно пронеслось в голове кихуна, а по телу пробежались мурашки.             — не переживай, кихун, — снова тихий голос ёныля разрезал тишину, на несколько секунд повисшую в комнате. — ты сделал все, что мог.             кихун лишь надломлено выдохнул. ему очень хотелось поверить в слова ёныля, но получалось с трудом. ладони на его руках оставались на месте, напоминая о себе обжигающим жаром и тяжестью.             он не понимал, зачем ёныль делает это: из жалости, привычки все контролировать или из какой-то своей искривленной доброты?             — можешь так больше не делать? — голос кихуна звучит глухо, хрипло и отчаянно. будто бы все эти прикосновения только убивали его изнутри, делая все более и более жалким в глазах человека, который сидел перед ним на полу.             — не делать как? — недоуменно спросил ёныль, продолжая на автомате поглаживать ладони кихуна и всматриваться в его лицо, пытаясь уловить еще больше эмоций, которые хоть как-то помогали ёнылю понять, что чувствует кихун.             — не прикасайся ко мне, когда я этого не прошу.             ёныль нахмурился, но отпустил ладони кихуна, вставая перед ним и кивая.             — хорошо, — сухо ответил ёныль, направляясь к выходу из спальни. — отдыхай, не буду больше тебя беспокоить. у тебя и без этого был слишком тяжелый день.             дверь за ёнылем закрылась, вновь оглушив кихуна. он остался сидеть на месте, вслушиваясь в редкое тиканье часов.