do you still have faith in humanity?

no one's out of time, no

chips fall wherever they may,

leave it all behind,

let the ocean wash it away lana del rey — religion

      зимой сеул всегда выглядел как-то сказочно. улицы с самого начала месяца оформляли рождественскими украшениями, везде висели разноцветные гирлянды, кто-то уже выставлял елки, украшенные игрушками, на входе у магазинов. вот только в этом году у кихуна совершенно не было никакого рождественского настроения. особенно, когда он понимал, что вместо праздника, горячего шоколада и снегопада его ожидает первое заседание в суде.       в день икс сиён осталась с няней, ёныль собрал все необходимые документы, и они вместе с кихуном выехали из дома.       как и всегда дорога прошла в полной тишине, которую прерывала лишь музыка из акустической системы. постепенно кихун начинал привыкать к тому, что каждый выход из дома и каждая поездка в этой машине сопровождались музыкой. ёныль действительно не мог ехать в тишине: либо пытаясь хоть немного разговорить кихуна, либо включая музыку.       дома, когда все ложились спать, кихун иногда слышал, выходя по ночам на кухню и проходя по коридору, как из комнаты ёныля доносились тихие звуки музыки. видимо он даже спать без этого не мог.       кихун никогда не мог понять этой привычки, предпочитая засыпать в полной тишине.       заседание продлилось не более часа, задавали, как и всегда, базовые вопросы, на которые в основном давали ответ или ёныль, или юрист, которого он же и нанял. кихун отвечал очень редко и временами довольно неуверенно, за что получал серьезные взгляды от ёныля в свою сторону. иногда он сжимал руку кихуна, пытаясь приободрить, но кихун всячески старался ограждать себя от чужих прикосновений, напоминая о том, что они ему неприятны.       решение вынесли практически сразу — временная опека на полгода с обязательным наблюдением органов опеки. поставили несколько печатей и отпустили. кихун еще никогда не ощущал себя настолько спокойно после вынесения судебного приговора. первый и самый большой шаг уже сделан.       снаружи шел мокрый снег, а люди бежали кто куда с огромными пакетами, набитыми подарками. все было невероятно ярким, красочным и праздничным. на секунду кихун почувствовал себя как-то спокойно, держа в руках папку с документами. он закурил прямо на входе в здание суда, пока ждал, когда вернется ёныль, и стал наслаждаться праздничной атмосферой, что теперь грела душу вместе с папкой, прижатой к груди.       пускай временная, но уже опека — это маленькая победа для кихуна. и он не мог не радоваться тому, что дело наконец пошло так, как нужно.       — ты молодец, — ободряюще сказал ёныль, подойдя к кихуну. он хотел было снова положить ладонь на его плечо, но, заметив взгляд сона, как-то не решился заходить дальше, убирая руку в карман пальто. — если за полгода ничего не изменится и не произойдет крайне ужасного, то на втором заседании все пройдет гораздо быстрее и, вполне вероятно, на этом всё и закончится. сиён официально будет под твоей полной опекой.       — полгода — это так долго, — хмуро произнес кихун, докуривая сигарету и выбрасывая ее в мусорку.       — уверяю, ты даже не заметишь, как пролетит время.       — хотелось бы в это верить.

***

      дни сменялись неделями, и рождество сменилось ожиданием соллаля. эта атмосфера перед праздником очень нравилась кихуну и всегда напоминала ему о временах, когда он отмечал лунный новый год или с матерью, или с ынджи и каён. ощущение семейного праздника даже сейчас приятно грело что-то внутри у кихуна, поэтому за пару недель до соллаля он был в несвойственном ему в последнее время приподнятом настроении, что удивляло, но все же радовало ёныля.       кихун активно участвовал в разговорах, обсуждал с ёнылем какие-то простые вещи, иногда пытался что-то рассказать из прошлой жизни. в общем, всячески поддерживал контакт, и ёнылю даже казалось, что все у них встает на места.       в один из дней, сидя вместе на кухне, примерно за неделю до соллаля, они снова обсуждали что-то совершенно обычное, кажется, кихун рассказывал о том, как любил отмечать лунный новый год вместе с дочерью, потому что ему очень нравилось видеть ее счастливое из-за подарков лицо.       — ты когда-нибудь был в музеях? — внезапно спросил ёныль, оторвавшись от экрана телефона, будто что-то там заставило задать именно этот вопрос.       — с чего такие вопросы? — нахмурился кихун, делая глоток кофе. в доме ёныля все было восхитительным, даже кофе. кихуну совсем не хотелось к этому привыкать. — я похож на того, кто часами стоит у картин в музеях или наслаждается классической музыкой в филармонии?       — что, даже на художественных выставках не был? — ёныль будто бы совсем не ощущал этой культурной пропасти между ним и кихуном.       сон даже усмехнулся.       — хорошего ты обо мне мнения, конечно, но нет. я почти всю свою сознательную жизнь провел так, что прожигал ее и тратил деньги на ставках. я лудоман до мозга костей и ужасно азартный человек. все, что мне было интересно в жизни — это лошадиные скачки и как бы догнаться вечером пивом или соджу. а лучше и тем, и другим. искусство никогда не было мне чем-то близким. даже эти твои картины в гостиной. как плевки краски на белом холсте. какая у этого вообще концепция? выглядит странно.       — искусство двадцатого века в принципе было очень недопонятым, в особенности поллок, картину которого ты сейчас обозвал “плевками по холсту”, — ёныль откинулся на спинку стула и окинул кихуна взглядом. — для него не было важно то, что изображено на картине, для него было важно движение, которое создавало эту картину. это некое переосмысление импрессионизма, перетекающего в абстрактный экспрессионизм. важно не запечатлеть момент, а именно ощутить его. как с музыкой. композитор не рассказывает тебе историю, а заставляет почувствовать состояние, которое вызвала эта музыка.       — боже, как заумно. так а в чем смысл той картины? там же просто черные разводы, в которых как будто и нет смысла никакого.       — не совсем, кихун, — продолжил пояснять ёныль. — некоторые искусствоведы считают, что эта картина отражает внутреннюю борьбу художника. да и ее говорящее название “люцифер” в целом дает пищу для размышления. это как образ света, так и образ падения. внутренний бунт и энергия разрушения. в этой картине он хотел показать новую красоту через хаос. на самом деле, полотно можно интерпретировать так, как этого хочет твоя душа, так, как оно тебе отзывается.       — все равно ни черта не понимаю, — кихун вновь делает глоток кофе. — вот тот же леонардо да винчи и то понятнее, у него хотя бы картины четкие и без этих выкрутасов с краской.       — но так и он работал в другой стилистике, — ёныль легко улыбается. — на следующей неделе мой хороший друг устраивает выставку в сеуле, поэтому мы с тобой вместе идем туда.       — что? — кихун чуть не поперхнулся кофе. — я же там буду как собаке пятая лапа. нет, я никуда не пойду, даже не уговаривай.       — это не было вопросом, кихун, мы с тобой идем туда вместе.       ну и как он куда-то пойдет, если у него даже костюма никакого нет адекватного, чтобы нормально смотреться рядом с ёнылем? дело было даже не в одежде, а скорее в том, что кихун в принципе не ощущал себя правильно рядом с ним. ёныль — это про роскошь, искусство, богемную жизнь. виниловые пластинки, дорогой виски, твидовые костюмы с причудливыми узорами и галстуки с турецкими огурцами. это все явно не про кихуна и не для кихуна. даже думать не хотелось о том, какой белой вороной он будет, если ёныль все-таки потащит его куда-то.       — разве у меня нет возможности отказаться? — кихун нахмурился, посмотрев куда-то в сторону окна. — почему ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?       — когда-то нужно начинать ценить искусство, — лишь ответил ёныль.

***

      дни до выставки тянулись невероятно медленно и с каждой секундой больше и больше угнетали кихуна. каждый день он думал о том, как будет выглядеть в светском обществе. в бесформенном костюме, с хмурым взглядом и с явным непониманием, зачем кто-то на огромном холсте сделал дурацкие отметки детским фломастером и отпечатки пальцев медовой акварелью.       взглянув на свою немногочисленную одежду, что висела в шкафу в его комнате, кихун тяжело вздохнул, коснувшись ткани на локтях пиджака, где особенно сильно все затерлось. в этом точно нельзя было идти не только на выставку, но и даже до магазина не дойдешь, сочтут за бездомного. еще и помочь попытаются.       — ёныль, я наверное все-таки откажусь от предложения сопровождать тебя на этом мероприятии, — сказал кихун, выйдя к ёнылю в гостиную. — не мое это, да и ехать мне не в чем. ни одного приличного костюма…       — ты действительно выделил то, что тебе не в чем идти, как проблему, которую невозможно решить? — ёныль снова был занят чтением книги. сняв очки, он смерил кихуна изучающим взглядом, цепляясь за эмоции на его лице. перед ним кихун опять был, как открытая книга. в его взгляде, ломанной позе можно было прочесть абсолютно все: его неуверенность в уместности его присутствия на выставке, где будут почти все сливки общества; его смущение от того, что он недостаточно подготовлен к выходу в свет; его стыд за то, что он никогда в жизни не покупал себе большое количество красивой одежды, нося только то, что считал более менее практичным и удобным, затаскивая вещи буквально до дыр; его неловкость от того, что все равно хотелось отказаться, но не выглядеть в глазах ёныля плохо. — собирайся, поедем к моему знакомому портному в ателье.       — но… — хотел было возразить кихун, поднимая взгляд на ёныля.       — никаких “но”, кихун, — ёныль снова отложил книгу и очки на столик у кресла и встал с места. — я хочу, чтобы ты поехал со мной. спорить было абсолютно бесполезно. кихун знал, что даже если он и попытается еще несколько раз возразить или попытается найти хоть какую-то новую причину никуда не ехать, то его просто-напросто никто не будет слушать.       внутри ателье было тепло и уютно. в небольшом помещении, казалось, умещалось столько вещей, которые идеально сочетались и не перегружали комнату. как только дверь глухо закрылась за ними, к ёнылю и кихуну легкой походкой вышел из-за одной из немногочисленных дверей мужчина среднего возраста. его немного эксцентричный образ мог спугнуть консервативных обывателей, но ёныль был на тысячи процентов уверен в компетентности этого человека, иначе он вряд ли смог бы доверить человеку в темно-зеленом костюме с фиолетовой клеткой заниматься не то, что своими образами, но и образом кихуна, которому несомненно нужно было подобрать что-то самое лучшее и элегантное.       — том, рад тебя видеть, — ёныль протянул руку портному и пожал его ладонь, улыбаясь. — приношу извинения за столь спонтанный визит, но не найдется ли у тебя что-то подходящее для моего друга?       мужчина, которого представили томом, внимательно осмотрел кихуна с ног до головы, серьезно и оценочно, его разноцветные глаза заскользили по худой фигуре, на долю секунды цепляясь за какие-то определенные детали и, кивая ёнылю, удалился в одну из комнат.       — думаю, придется слегка подогнать его под размеры твоего спутника, ёныль, — том вынес из-за двери дымчато-белый костюм-тройку с белоснежной сорочкой и серебристым галстуком. он передал костюм в руки кихуна и указал, где можно переодеться.       спустя несколько минут, когда кихун вышел из примерочной, ёныль буквально кончиком языка ощутил то, насколько сону непривычно и неловко находиться здесь среди дорогих тканей и таких же дорогих вещей повсюду. подметив для себя, что брюки и сорочка сидят идеально на кихуне, а вот пиджак придется слегка ушить по фигуре, ёныль неприлично долго смотрел на кихуна, пока тот поворачивался по командам тома, чтобы тот оценил масштабы работы.       — нравится? — спросил ёныль, никак не отрывая своего взгляда от кихуна. ему очень шел белый цвет. и в этом костюме он выглядел идеально.       кихун неуверенно кивнул, встречаясь взглядом с ёнылем, оборачиваясь к нему. он слегка сгорбился, будто бы пытался скрыться от чужих глаз, лишь бы никто не разглядывал его так пристально.       — ты выглядишь безупречно, — голос ёныля звучит хрипловато, и кихуну совсем становится не по себе. он все еще не мог привыкнуть к тому, что к нему периодически прикасались, когда он об этом не просил, но постепенно начинал даже привыкать к ободряющим касаниям чужих пальцев к своим рукам. вот только услышать от ёныля комплимент не в сторону каких-то его действий, а именно ко внешности, было очень странно. кихун никогда бы не подумал, что кто-то будет его оценивать, пока он примеряет дорогущий костюм в вычурном ателье где-то в центре сеула.       — я бы еще предложил к костюму вот это пальто, — том снова вышел из-за одной из дверей, вынося шерстяное пальто кремового цвета. — примерьте.       кихун в сомнениях принял пальто из рук портного и надел его на себя, все еще горбясь и пытаясь уменьшиться в размерах. ему слишком сложно было принять себя в такой одежде. казалось, что ни костюм, ни пальто не смотрелись на нем хорошо, потому что он привык к невзрачной одежде, которая особо не подчеркивала его длинные ноги и стройное тело. никогда не акцентировала на том, какой он тонкий и изящный. и никогда на него так не смотрели пристально глаза ёныля, что подошел к нему сзади и, словно смахивая невидимую пыль с плеч, сделал вид, что разглаживает на нем пальто.       — кихун, тебе очень идет этот образ, — прошептал ёныль, так и не убрав руки с чужих плеч. — том, мы возьмем все эти вещи, спасибо за помощь! — уже громче, обращаясь к портному, сказал ёныль, наконец убирая свои руки с плеч и проводя ладонями вниз до локтей. кихуну все еще было очень сложно привыкнуть к тому, что ёныль постоянно игнорирует его просьбы не трогать без причины. и всё еще не мог привыкнуть к тому, что порой ему даже нравилось то, как ощущались эти прикосновения. очень близко, очень тепло. но все еще слишком интимно.       на играх такие прикосновения казались самим собой разумеющимся, нормальным и нисколько не вводящим в ступор. там ёныль часто касался рук кихуна, клал ладони на плечи, обнимал его и держался с ним за руки, переплетая пальцы. тогда это ощущалось чем-то нормальным.       но после взрыва острова все будто изменилось. эти прикосновения словно стали нести какой-то другой, пока еще не совсем понятный кихуну, смысл. и от этого становилось не по себе.       на кассе ёныль настоял на том, что сам оплатит одежду, сказав о том, что хотя бы так должен загладить свою вину перед кихуном за то, что заставляет ехать с ним куда-то, где будет огромное количество важных персон. кихун пару секунд возмущался, но быстро оттаял и, кивнув, позволил ёнылю приложить свою карту для оплаты.       пиджак перешили прямо за сутки до выставки, и он идеально сел по фигуре кихуна. когда его образ был полностью готов, ёныль не удержался, чтобы не сделать еще несколько комплиментов в сторону внешнего вида кихуна, тем самым вогнав его в краску. никогда кихун не получал столько комплиментов тому, как он выглядел. никто из его бывших партнеров не говорил о том, как кихун красив, потому что он всегда выглядел так, как придется. растянутые вещи, растрепанные волосы, трехнедельная небритость на лице. иногда ссадины и царапины на лице, оставшиеся после пьяных драк. кихун никогда не пытался выглядеть очень хорошо. но рядом с ёнылем это все будто было неприемлемо. и раз уж он теперь часть этого мира, то стоило бы наконец соответствовать идеально вылизанному образу ёныля.       в тот же день перед выставкой, стоя у зеркала в ванной, кихун рассматривал свое осунувшееся небритое лицо, которое стоило бы привести в порядок. он уже было приготовил пену для бритья и одноразовый бритвенный станок, как в дверях, опять бесшумно, появился ёныль, на несколько секунд задержавшийся в проеме.       — оставь это, — сказал он негромко, доставая из зеркала футляр с опасной бритвой. — станком ты только повредишь себе кожу. позволь мне тебе помочь.       кихун подчинился, не понимая, почему он так хотел сейчас довериться чужим рукам, что сжимали пальцами ручку бритвы. наверное, не стоит доверять человеку, который так легко лишал других людей жизней, сейчас прикасаться к своей коже острым лезвием. одно неверное движение, и по горлу кихуна могли полоснуть бритвой, оставляя захлебываться в крови.       но сейчас ему почему-то хотелось верить ёнылю. он присел на табуретку рядом с раковиной и подчинился всем прикосновениям ёныля. тот смочил полотенце в горячей воде, выжал его и осторожно прикоснулся к коже кихуна. пальцы ёныля задержались у линии челюсти, слишком долго, чтобы можно было списать это на случайность.       — подними голову, — тихо сказал он, взбивая пену в чаше. звук помешивания, очень мягкий в тишине ванной, будто задавал ритм дыханию. ёныль склонился ближе и, зачерпнув пену кистью, стал наносить её короткими круговыми движениями. щетина хрустела под ворсом, а кисть оставляла за собой прохладную, шелковистую дорожку.       запах парфюма, крема для бритья и чего-то почти неуловимого, но узнаваемого, как будто воздуха после дождя, наполнил комнату.              — не двигайся, — тихо сказал ёныль, когда кончик бритвы коснулся кожи под скулой. — если порежешься, это будет уже не моя вина.       и даже сейчас кихун с замиранием сердца слишком сильно доверял ёнылю, не боясь того, как лезвие касается его лица. движения были четкими и отработанными, как если бы ёныль всю жизнь был каким-то цирюльником, только и делая, что изо дня в день брил чужие лица. в голове кихуна сразу же возник образ суинни тодда, и он усмехнулся про себя, надеясь на то, что и сейчас лезвие не соскользнет и не вскроет ему горло.       острие скользнуло по коже, оставляя за собой тонкую, ровную дорожку. ёныль двигался медленно, почти благоговейно. его дыхание ощущалось слишком близко, и каждый новый взмах лезвия звучал так громко, что кихун не слышал больше ничего, кроме этого.             последнее движение было особенно медленным. ёныль наклонился ближе, проводя пальцами по линии челюсти, проверяя, не осталось ли шероховатости. пальцы задержались на коже, скользнули чуть ниже.       — идеально, — произнёс он вполголоса, и его дыхание коснулось кожи так близко, что кихун машинально закрыл глаза. не от страха, а от ощущения этой странной близости. это никак не укладывалось в голове, но это было как будто бы чем-то правильным сейчас.       он не знал, что ответить, и, может, не должен был. в этот момент любое слово разрушило бы ту хрупкую, выверенную тишину, в которой они оба дышали почти синхронно.       ёныль молча осторожно и медленно стер остатки пены с лица кихуна, еще раз взял его за подбородок и внимательно оценил свою работу. рассмотрел чужие щеки, повернув голову из стороны в сторону, мазнул большим пальцем по обнаженной бритой коже подбородка, слишком горячо и чувственно, от этого у кихуна сперло дыхание в груди. внимательно вцепился взглядом в шею, на которой запульсировала жилка. спустя несколько секунд их взгляды встретились, и уши кихуна залило краской. сложно привыкнуть к тому, что ёныль практически общался с кихуном через все эти прикосновения, сложно было не думать, что он закладывает в это что-то другое.       кихун в последнее время вообще слишком много думал.

***

      следующее утро началось с какой-то неприятной тревоги внутри, как будто это была не чья-то чужая выставка, а сам кихун представлял свои произведения искусства. внутри все сжималось от ожидания. ожидания того, что там он снова будет не в своей тарелке, буквально белой вороной среди людей, которые крутятся в высшем обществе и принадлежат искусству уже многие и многие годы. он боялся сделать что-то не так, выставить себя на посмешище перед богачами, скрывая свои изъяны за красивой оберткой. и также подвести ёныля, что так любезно берет его с собой куда-то. это было страшнее всего для кихуна.       ёныль, как и всегда, уже был на кухне и варил кофе. восхитительно вкусный кофе, к которому кихун прикипел больше всего в этом доме и уже просто не представлял себе утро без него. запах кофе смешивался с ароматом свежежареного хлеба, рыбы и овощей.       — доброе утро, — по сравнению с кихуном, ёныль был в очень приподнятом настроении. он всегда по утрам был более свежим и собранным, чем кихун, но сегодня это ощущалось совершенно иначе. вообще весь этот день ощущался совершенно иначе, от чего кихуну стало еще больше не по себе.       сев за кухонный стол, он лишь кивнул на приветствие ёныля, ничего не ответив. внимательно следил за каждым движением рук, как мышцы спины напрягались под тонкой тканью рубашки. следил настолько непозволительно долго, что это не ускользнуло от взгляда ёныля, когда он разлил кофе по чашкам и одну поставил перед кихуном.       — о чем задумался? — ёныль сделал глоток кофе и взял в руки телефон, отвечая на какое-то сообщение.       — что? — кихун наконец-то отвлекся от того, что слишком пристально разглядывал руки ёныля. — ни о чем, просто еще не проснулся, — кихун отвел взгляд и принялся за завтрак, отгоняя вообще все мысли о том, что только что произошло.       завтракали они в тишине, прерываемой лишь звуком клавиатуры на телефоне ёныля, который был занят тем, что постоянно кому-то что-то отвечал. и пока он был занят рабочими чатами, кихун украдкой продолжал следить за чужими руками. пальцы ёныля будто бы гипнотизировали его, заставляя смотреть только на чужие руки. кихун уже не в первый раз заметил за собой то, как он зацикливается на этих руках.       эти пальцы не были длинными, но и не были слишком короткими. всегда ухоженные, с аккуратным маникюром, без заусенцев и ран. слишком идеальные, по сравнению с руками кихуна, на которых он, в приступах аутоагрессии, постоянно сдирал кусочки кожи, оставляя глубокие и некрасивые ранки, которые явно не красили его руки.       весь оставшийся день кихун провел вместе с сиён, пока ёныль, закрывшись в кабинете, работал, не отвлекаясь ни на кого. сиён постепенно училась держать голову, пока лежала на животе, или брать в руки какие-то игрушки, обычно пробуя их на вкус. и даже в эти моменты кихун продолжал думать об упущенном времени вместе с каён, от чего его сердце каждый раз сжималось в тиски. ему было очень жаль, что потерянного времени уже не вернуть. и было очень жаль, что он все еще не может стать для каён хорошим отцом.       время тянулось очень долго, как казалось кихуну. в ожидании у него скручивало желудок от тревоги, а он сам постепенно начинал сходить с ума, думая о том, что он точно облажается и произведет незабываемое в плохом смысле впечатление о себе. он никогда не бывал на такого рода мероприятиях, не знал, как правильно себя вести, когда лучше заговорить. стоит ли вообще говорить, или отдать все в руки ёныля?       даже в машине, когда они вместе собрались и оставили сиён с няней, кихун лишь нервно перебирал пальцами ткань пиджака, кутаясь в пальто и смотря куда-то в окно расфокусированным взглядом. как и всегда в машине играла музыка, но кихун её не слышал вообще. все звуки заглушались белым шумом, а мыслями он явно был очень далеко от этой машины.       — кихун, — ёныль не повернул к нему голову, продолжая следить за дорогой, но одна из его изящных ладоней легла кихуну на колено, от чего он вздрогнул от неожиданности. — не придавай этому вечеру огромного значения. я хочу, чтобы ты немного расслабился и провел время в хорошей компании, а не хочу продемонстрировать тебя кому-то и заставить общаться на темы, которые тебе будут неинтересны. и я понимаю, что глупо говорить тебе отпустить то, что было в прошлом, учитывая все события, что связывались нас до этого, но хотя бы сегодня представь, что ничего и не было, и просто наслаждайся вечером.       — легко сказать, — кихун нехотя отодвинул свою ногу подальше от ладони ёныля. — и, кажется, я просил тебя не трогать меня, когда я об этом не прошу.       — да, я помню, — пальцы ёныля осторожно соскользнули по бедру кихуна, оставляя после себя фантомные ощущения, и ладонь обратно легла на руль. — в общем, если почувствуешь, что тебе совсем будет невыносимо, мы сразу же поедем домой.

***

      пространство в галерее кукче, приготовленное для экспозиции, было поделено на три зала с отличной друг от друга концепцией. отдельно от выставки был зал для гостей, где можно было перекусить или выпить, наслаждаясь общением с единомышленниками.       вокруг пахло свежей масляной краской и чем-то похожим на пудру. кихуну всё здесь казалось каким-то чуждым, будто он не часть этого мира, а не подходящий кусок в мозаике.       в первом зале находилось около десяти картин в монохромных оттенках, написанные белыми, золотыми и серыми красками. все здесь казалось каким-то одинаковым, напоминающим лишь обычные мазки на холстах, будто за несколько секунд до их прихода художник наспех провел пальцами, оставляя следы. все казалось каким-то незаконченным и пустым. кихун не понимал, за что нужно цепляться взглядом, чтобы понять концепцию первого зала.       ёныль следовал рядом с ним, всего пара шагов разделяла их, но кихуну все время казалось, что чужие пальцы так и норовили прикоснуться к его ладоням, чтобы обжечь кожу и оставить на ней некрасивые ожоги.       — смотри не на то, как краска легла на холст, а почувствуй дыхание полотен. кан ханыль не пишет именно изображения, он, вдохновленный сюрреалистами и экспрессионистами, оставляет ощутимый, осязаемый след. представь, что то, что ты видишь — это то, что осталось от человека, что был здесь до тебя, — голос ёныля тихий, почти шепот. кихун повернул к нему голову, и на мгновение их взгляды встретились. в глазах ёныля не было ни раздражения, ни снисхождения, ни насмешки. только какая-то светлая грусть вперемешку с обожанием сквозили в этом взгляде.       на холстах, если приглядеться, были видны следы кисти, остатки ворса, крошечные неровности и множество трещин на краске. кихун совсем не понимал, на что он смотрит. для него эти картины абсолютно пустые и словно мертвые. чем дальше они с ёнылем продвигались по залу, тем больше кихун ощущал то, что к горлу подступала тревога. в зале было слишком светло и тихо. и казалось, что даже шаги специально были заглушены полом, чтобы не нарушать всей концепции единения со светом.       второй зал был гораздо темнее, картины были написаны маслом, такими же размашистыми мазками, на медных листах, отражающих лица посетителей. чужие шаги эхом раздавались в стенах этого зала, заполняя его звуками и шепотом других людей. кто-то обсуждал картины, кто-то просто общался между собой, стоя рядом с очередным медным полотном.       кихун остановился у ближайшей картины. в медной поверхности дрожало его отражение — неровное, будто в воде. рядом было лицо ёныля, чуть наклоненное, спокойное, и этот контраст был настолько явным, что казалось, что вот он, ёныль, настоящий и живой в этом отражении, а кихун — лишь его случайная тень.       — здесь медь — это способ показать то, как свет запоминает прикосновения. именно здесь нужно ощутить это мгновение, как его пытались запечатлеть и художники-импрессионисты, — тихо сказал ёныль, не отводя взгляда от отражения кихуна в картине. — медь живая, она дышит, дрожа от чужих прикосновений. темнеет, меняется со временем. и на ней также можно оставить явные следы, которые изменят картину полностью.       его голос был мягким, и кихун не сразу понял, что тот говорит не о картине. свет скользнул по медному холсту, на мгновение совместив их лица в одном блике. и в этот же момент дыхание ёныля ощутилось слишком близко. они выглядели как свет и тьма: кихун в белом, а ёныль в черном. добро и зло, инь и янь. как две части одного целого.       кто-то за их спинами тихо рассмеялся, потом снова послышался шепот, звук каблуков по каменному полу. кихун хотел сделать шаг назад, но что-то удерживало его в этом свете.       — видишь, — сказал ёныль еще тише, — свет не всегда разделяет что-то, иногда он является связующим звеном.       кихун еще несколько секунд завороженно смотрел в их нечеткие отражения, разглядывал то, как лучи света игрались на поверхности металла, и после последовал за ёнылем в третий зал.       внутри третьего зала была кромешная темнота, разрываемая лишь тем, что в самом центре находился один единственный белый холст небольшого размера, освещенный маленькой офисной лампой. свет был сосредоточен чуть левее от центра картины и подсвечивал самые глубокие трещины на серебристой краске, которая сухими кусочками опадала на пол. в свете лампы также можно было увидеть крохотные частички пыли, являющиеся частью концепции этого зала и этого экспоната. здесь заканчивается всё. мазки самые грубые и самые широкие, оставленные руками без использования кистей, в некоторых местах были видны едва различимые отпечатки пальцев.       в самом низу крошечными буквами было написано «конец света».       — конец света? — вдруг спросил кихун, глазами ища в темноте ёныля.       — здесь есть несколько значений, — из-за спины послышался чей-то голос, и кихун вздрогнул от неожиданности. рядом с ними поравнялся мужчина средних лет с легкой улыбкой на губах. он пожал руку ёныля и похлопал его по плечу, будто они были знакомы всю жизнь. — здесь конец света представлен как и буквальное значение апокалипсиса, где все заканчивается тишиной. и как в значении того, что здесь свет себя исчерпал, поглощенный краской и не отражающийся от поверхности. я кан ханыль — автор этой картины и всей этой выставки, — он протянул руку кихуну, чтобы поздороваться и с ним.       — рад знакомству, — как-то глухо ответил кихун, пожимая крепкую ладонь ханыля.       — как вам выставка? — поинтересовался художник, обращаясь к ним обоим, но по ощущениям больше к ёнылю, словно видя во взгляде кихуна то, что он вообще не совсем понимал, что здесь происходит.       — ты как всегда на высоте, ханыль, — в большом пространстве смех ёныля раздался эхом. он сжал пальцами плечо художника, продолжая с ним диалог об искусстве, концепции всей выставки, о божественном начале и неизбежном конце. заметив этот жест, кихун внутри себя ощутил какое-то неприятное жжение, как будто это прикосновение к другому человеку было таким же по смыслу, как и те, что были обращены к самому сону.       — пойдемте в гостевой зал, чтобы никому не мешать наслаждаться концом света, — предложил ханыль, — там подают замечательные напитки и закуски, самое то после сложных художественных концептов.       в гостевом зале было много людей. кто-то общался между собой, то и дело успевая ухватиться за бокалы с просекко, которые разносили официанты. кто-то только и делал, что наполнял свои тарелки различной едой. а кто-то уходил в сторону бара.       кихун тоже выбрал последний вариант, оставляя ёныля вместе с кан ханылем. они продолжали вести свои светские беседы. на секунду отвлекшись от разговора, ёныль взглядом проводил кихуна, цепляясь за его фигуру, которая скрывалась за толпой людей.       — виски со льдом, пожалуйста, — бросил кихун бармену, усаживаясь на высокий стул и посмотрев в сторону, где оставил ёныля. вокруг него уже стал собираться народ, несколько женщин наигранно смеялись, одна даже вцепилась в руку ёныля, что-то шепча ему на ухо. неприятное жжение еще больше разлилось по груди кихуна. бармен поставил перед ним рокс с виски, и кихун сделал первый глоток, продолжая сверлить взглядом назойливую женщину рядом с ёнылем. кихун знал, что вокруг ёныля могут виться разные женщины, пытаясь овладеть его вниманием, потому что ёныль обладал какой-то притягательной харизмой, привлекая к себе внимание, даже не прикладывая к этому никаких сил. сон глазами сверлил каждую женщину, улавливая малейшие изменения в их настроении, сверлил глазами ёныля в его черном костюме. в отличие от кихуна, на ёныле под пиджаком не было рубашки, и каждая его собеседница, продолжая заливаться звонким смехом, то и дело прикасалась к обнаженной смуглой коже на груди ёныля между лацканами. неприятное жжение в груди начало растекаться по пищеводу в самый желудок.       — простите, здесь не занято? — окликнул кихуна мужчина лет сорока пяти, с идеально уложенными волосами, но пара кудрявых прядок все равно выбились из общей массы. на нем был строгий костюм цвета индиго, идеально сочетающийся с цветом его ледяных серых глаз. в его речи слышался четкий американский акцент, но на корейском он говорил более, чем уверенно. на вопрос кихун только кивнул, снова обратив свой взгляд на ёныля, к которому подошел высокий мужчина с седыми волосами. — кажется, вы не особо впечатлены сегодняшней выставкой?       кихун не совсем был настроен на ненавязчивые разговоры с незнакомцами, но этот мужчина ощущался слишком близким по духу. будто был просто лучшей версией кихуна.       — я не ценитель подобного рода искусства. совсем в нем ничего не смыслю. и вообще не понимаю, почему меня сюда притащили, — он слегка потупил взгляд в носки на своих туфлях, а после снова посмотрел на собеседника, будто пытаясь найти в нем поддержку. будто чувствуя, что они как-то слишком похожи.       — прекрасно вас понимаю, — мужчина махнул бармену и сделал заказ, после продолжил общаться с кихуном. — мой муж тоже очень любит водить меня на подобного рода выставки, филармонии или в оперу. говорит, что хочет активно заниматься моим просвещением, поэтому чуть ли не раз в неделю мы ходим на симфонические концерты. порой это так утомляет.       они оба замолчали на несколько секунд, одновременно делая глоток виски из своих роксов. незнакомец продолжил:       — прошу прощения, что не представился сразу. меня зовут гилберт фелл, — гилберт протянул правую руку кихуну, — а как зовут вас?       — сон кихун, — кихун пожал чужую руку и даже смог улыбнуться. на удивление, рядом с гилбертом он действительно чувствовал себя в своей тарелке. даже не смотря на то, что тот выглядел так, будто его только что высекли из мрамора, как античную скульптуру, первое впечатление о нем у кихуна сложилось более, чем положительное.       они цеплялись абсолютно за разные темы, находя точки соприкосновения. было видно, что гилберту неловко было начинать общение с кем-то незнакомым, он то и дело поправлял очки на носу, иногда теребил пальцами правой рукав на пиджаке, иногда кихун замечал то, что пальцы левой руки слегка нервно постукивали по стеклу рокса. но спустя каких-то несколько минут мистер фелл оживленно обсуждал с кихуном что-то обыденное.       — роман будет счастлив, если узнает, что я первым познакомился здесь с кем-то, — усмехнувшись, сказал гилберт, обращая свой взгляд туда же, куда частенько поглядывал кихун, в сторону ёныля и высокого мужчины с седыми волосами.       — проблемы с общением? — поинтересовался кихун.       — можно и так сказать.       заметив их пристальные взгляды, ёныль, активно разговаривая о чем-то со своим собеседником, подошел вместе с ним к бару, где сидели кихун с его новым знакомым гилбертом.       — с моим fiancé, точнее уже мужем гилбертом ты знаком, — в речи незнакомца с серебром в волосах был слышен четкий европейский акцент с шипящими звуками. — а ты не познакомишь нас со своим спутником, ёныль?       — с удовольствием, — ёныль широко улыбнулся, подойдя к кихуну ближе. он не стал брать его за руку, не положил ладонь на спину, как делал до этого, представляя ему каждого, кто находился здесь на выставке. но всем своим присутствием рядом он показывал, что имеет какие-то права на кихуна. — позвольте представить вам моего очень близкого друга. сон кихун, — и вот теперь ладонь ёныля по-собственнически легла кихуну на поясницу.       — рад знакомству, кихун, — на губах незнакомца появилась улыбка, слегка обнажающая его клыки, а в глазах цвета бордоского вина что-то блеснуло. словно он что-то уловил в словах ёныля.       — а это — доктор роман фелл, — ёныль представил романа перед кихуном. — он эксперт по античной литературе, в частности по творчеству данте алигьери, а также преподает в риме в университете рома тре историю античности. а с гилбертом, как я понимаю, вы уже познакомились?       — все верно, — сдавленно сказал кихун, чувствуя то, как ладонь ёныля прожигала его кожу сквозь белую ткань пиджака. все еще было невероятно сложно привыкнуть к этим прикосновениям, но сейчас они больше ощущались скорее как моральная поддержка, чем как что-то неприятное и неуютное.       ёныль и роман продолжили обсуждение того, что начали до этого, вовлекая кихуна и гилберта в свой разговор. кихун старался больше молчать, только лишь кивая на что-то, с чем был более менее согласен. его взгляд был прикован к фигурам романа и гилберта, которые выглядели рядом друг с другом более расслаблено, чем кихун рядом с ёнылем. роман также по-свойски положил руку на поясницу гилберта, слегка прижимая его к себе, тогда как напряженные плечи его мужа расправились, а он сам словно выдохнул с облегчением, ощущая рядом присутствие родного человека. всякий раз, когда они встречались друг с другом взглядами, в их глазах читалась какая-то особенная нежность, которая немного смутила кихуна. ему было несколько неловко наблюдать за тем, что двое мужчин выбрали друг друга, чтобы прожить остаток жизни вместе. в слишком консервативном мозге кихуна это не совсем укладывалось, точно также, как и осторожные прикосновения пальцев ёныля к его спине. ёныль, явно ощущая внутреннее и внешнее напряжение кихуна, старался хотя бы так успокоить его, вычерчивая круги на его спине. по коже пробежались мурашки, и напряжение внутри кихуна стало еще более ощутимым.       спустя время алкоголь все-таки смог расслабить кихуна, и нахождение в компании людей, искусство для которых не было чем-то далеким, не приносило уже дискомфорта. кихун просто слушал чужие разговоры, почти не вникая в их суть, лениво потягивая какой-то невероятно вкусный островной виски, что пах йодом и морскими водорослями. все это время ёныль был непозволительно близко к кихуну, и сон невольно прижимался своим телом к его руке, теперь не ощущая того, что ему неудобно или неловко от одного только прикосновения. все теперь казалось достаточно естественным и обыденным, как будто кихун всегда сопровождал ёныля на светских вечерах.       уже сидя в машине, когда они собрались домой, кихун почувствовал, как сильно устал за сегодняшний вечер. общение с людьми, движение шестеренок в его голове, чтобы понять то, что транслирует художник, и алкоголь дали свой эффект, совсем разморив кихуна. сев на пассажирское сидение рядом с ёнылем, он почувствовал, как его тело налилось свинцом от усталости.       — а при каких обстоятельствах ты познакомился с романом? — сонно спросил кихун, поворачивая голову к ёнылю и удобно устраивая ее на своем плече, пока тот следил за дорогой и вел машину.       — на одной из литературных конференций. роман тогда представил свою новую работу по данте, «эхо античности».       — о чем эта работа?       — о том, как данте объединил античные идеи и христианство, чтобы показать, каким он видел человека и его внутренний мир.       — слишком заумно, — усмехнулся кихун, снова кутаясь в пальто. — спасибо тебе за этот вечер. я не думал, что все пройдет настолько хорошо.       — рад, что все-таки смог тебе угодить, — на губах ёныля появилась улыбка, а его ладонь по привычке снова легла кихуну на колено, легонько его сжимая в знак того, что и ёныль благодарен кихуну за то, что он был все это время рядом с ним.       — гилберт мне показался очень интересным человеком, оказывается, у нас столько общих тем… — зевая, сказал кихун.       — надеюсь, в будущем у вас их окажется еще больше.       остаток пути к дому они провели молча в сопровождении музыки, которая всегда была с ними в каждой их совместной поездке. женский голос, доносившийся из акустической системы, меланхолично напевал строчки: «нам некуда спешить, нет. пусть случится то, что должно. оставь прошлое в прошлом. пусть океан унесет его в свои пучины». певица убаюкивала кихуна, но он старался не засыпать до самого конца пути.       квартира снова встретила уже привычным ароматом почти выветрившегося парфюма миссис ким и кофе. впервые за долгое время кихун был рад оказаться дома.       пока он пытался стянуть с себя длинное пальто, ёныль проверял все непрочитанные уведомления, которые он игнорировал в течение всего вечера. сначала эмоции на его лице было невозможно угадать, но внезапно кихун заметил то, как оно стал хмурым и, кажется, даже немного раздраженным.       — что-то случилось? — тут же поинтересовался кихун, избавляясь от обуви.       — тебе назначено повторное интервью, — ёныль наконец-то снял с себя верхнюю одежду, отложив телефон на комод. — в агентстве, куда мы изначально подавали с тобой документы на сиён. все бы ничего, но ты обязан присутствовать один.       — совсем один? — усталость кихуна как рукой сняло.              — не хочешь кофе? — вопрос кихуна был проигнорирован, а ёныль уже направился в сторону кухни.       — подожди, что значит «обязан присутствовать один»? ёныль, в чем проблема? — догнав уже на входе кухни, кихун схватил ёныля за руку, разворачивая его к себе. — что в этом письме написано?       — сядь и успокойся, — в приказном тоне сказал ёныль, усадив кихуна за стол и заняв свои руки кофемашиной. повисла тишина до тех пор, пока перед кихуном не поставили чашку, и тогда ёныль продолжил. — органам опеки что-то не понравилось в твоих ответах при первом визите, как я понимаю. поэтому они хотят провести повторное интервью, чтобы ты был на нейтральной территории и без внешних раздражителей в виде меня.       — то есть, дело только в тебе? — пальцы кихуна обвили кружку, согреваясь от ее тепла.       — я… честно, я не знаю, по какой причине точно тебе нужно там присутствовать, но я и сам не доволен, что не могу быть в этот момент рядом с тобой.       его голос звучало слишком расстроенным, и кихуну стало даже немного не по себе.       — не доволен тем, что не сможешь контролировать мои ответы? — слова прозвучали быстрее, чем о них подумали. ёныль хмуро посмотрел на кихуна.       — не доволен тем, что не смогу поддержать в нужную минуту.       — конечно, — кихун спрятал улыбку в чашке, делая глоток кофе. — обещаю, сделаю все возможное, лишь бы тебя не опозорить и не сделать всё так, чтобы мое дело отозвали.       — позволь мне хотя бы отвезти тебя в агентство, кихун…       — нет, если они хотят, чтобы я был один, значит и добираться я буду сам. не переживай, я справлюсь.              — охотно верю, но все-таки.       — ёныль. я справлюсь.       кихун положил свою ладонь поверх ладони ёныля.