do you still have faith in humanity?

ну вот и расплата, злополучный излом

я знал, как не надо, но сделал себе назло

аффинаж — мантикора

      инхо знал, что кихун откажется от его предложения. и знал о том, что тот не выдержит и недели в одиночку. он не сомневался в том, что кихун вполне может позаботиться о ребенке, как никак, у него уже был подобный опыт. но он знал, что с документами у кихуна точно возникнут сложности. особенно на первых порах.       привычка наблюдать за сон кихуном, а точнее, буквально следить за каждым его шагом, никуда не уходила от хвана инхо. ощущения контроля и возможности в любой момент подставить свое плечо подогревали интерес хвана, пока он подключался к полумертвым камерам в розовом мотеле.       вот кихун наспех укутывает ребенка, пока внизу его ждет курьер с детским питанием и памперсами. а вот кихун снова не спит ночь, успокаивая малышку. видно, как он храбрится, но раз он такой упрямый, то и инхо теперь сдерживает себя, чтобы не приехать и не забрать ребенка из этого захудалого места вместе с ее никудышным опекуном.       привычка наблюдать за сон кихуном, а точнее, буквально следить за каждым его шагом, никуда не уходила от хвана инхо. уведомления о тратах кихуна приходили на телефон инхо, отображая суммы, которые тратились со счета, открытого специально для победителей игр. хван был в курсе, что сон практически не притрагивался к этим деньгам до определенного момента, а однажды и вовсе почти 70% от общей суммы перевел на накопительный детский счет для своей дочери. остатками он распоряжался так, будто и вовсе не планировал когда-то прикасаться к этим деньгами, использовал их только для того, чтобы направить ресурсы “кровавых денег” на поиски вербовщика и всех, кто стоит за ним.       привычка наблюдать за сон кихуном, а точнее, буквально следить за каждым его шагом, никуда не уходила от хвана инхо. сейчас, как и все три года до этого, инхо наблюдал за кихуном со стороны. периодически он или иль нам, пока тот не ушел в мир иной, наблюдали за некоторыми победителями, просто интересуясь, куда в итоге эти люди потратят выигранные деньги. и только кихун удивил инхо, практически год не притрагиваясь к этой баснословной для него суммы. то ли чувство вины за чужие смерти, то ли что-то еще взыграло тогда в сон кихуне, что хван до сих пор не мог понять, но выдержка у такого человека, что раньше любую свободную копейку тратил на ставки, была запредельная.       инхо вспоминал дни, когда наблюдал за кихуном со стороны, то следя за ним через камеры в мотеле, то следя за ним через камеры на улице. следил за тем, как тот бесцельно ходил из комнаты в комнату, что-то неразборчиво шепча себе под нос. следил за тем, как тот удрученно выходил на улицу за очередной пачкой сигарет или готовой замороженной едой. кихун питался скверно, по мнению инхо. следил за тем, как тот, словно конспиролог, складывал детали карты метро прямо на полу, чтобы отследить движения вербовщика. следил за тем, как он уходил спать, тревожно обнимая себя во сне, каждые пару часов просыпаясь от кошмаров с криками.       сейчас кихун и вовсе не спит, уделяя все свое внимание ребенку. учитывая то, что ему просто не с кем оставить младенца, речи об оформлении документов не могло и идти.       как и всегда, инхо сидел в полумраке своего кабинета со взглядом, прикованным к монитору ноутбука. фоном на виниле играет инди-музыка, а рядом с рукой расположился рокс с виски. легкий орехово-шоколадный аромат исходил от напитка. очередная ночь без сна для кихуна превращалась в очередную ночь без сна для него самого. сон укачивал девочку, словно совсем забыв о собственном существовании, явно не думая ни о бумагах и законах. но инхо понимал: система даже таких людей ломает и за пределами острова. слишком быстро ломает.       — он продержался дольше, чем я ожидал, — говоря сам с собой, тихо произносит хван, делая очередной глоток виски. — впрочем, удивительного мало.       он выключает монитор, впервые за долгое время решая, что пора вмешаться, а не просто наблюдать.

***

      в комнате, где кихун организовал некое подобие детской, на столе складировалась груда пустых бутылочек из-под детского питания и гора смятых чеков. если бы однажды служба опеки внезапно узнала о том, что здесь проживает младенец, да еще и в таких условиях, вряд ли кихун нашел в себе силы, чтобы отбиться от их цепких лап. его бессилие угнетало. надеясь на то, что он точно справится сам, он обрек себя только на еще более хреновый исход.       — как ни посмотришь, с каждым разом ты становишься все более и более жалким, кихун, — над ухом раздается голос сану. его фигура сейчас была такой реальной, что сон сначала и не сообразил, что это всего лишь галлюцинация от постоянных недосыпов.       сану, выглядевший таким осязаемым, как и всегда был в костюме, слегка не по размеру, немного мешковато смотрящемся на его подтянутой фигуре. вот только глаза его выдавали — он эфемерный призрак и плод воображения. просто голос совести.       — ты не настоящий, поэтому не нужно мне сейчас читать нотаций, сану, — особенно устало говорит кихун, отмахиваясь от призрачного друга.       — настоящий, ненастоящий, какая разница? ты все равно выглядишь жалко. своей дочери помочь никогда не мог, за чужого ребенка хватаешься. ты же всегда был неудачником. тюфяк и слабак, который ни на что не способен.       — замолчи, — кихун жмурит глаза и закрывает уши, шипя сквозь зубы — тебя нет, ты умер на моих глазах четыре года назад. заткнись, сану!       — гребаный неудачник. может, еще подумаешь о том, что нужно попросить помощи у твоего дражайшего о ёныля? он бы наверняка тебе помог, — на мертвецки бледном лице сану появляется кривая улыбка. — вот только тогда ты точно сдашься в лапы собственного врага. так долго пытался от него избавиться, а тут, вот те на, будешь пытаться просить спасательный круг.       — заткнись, — почти срываясь на крик, кихун вскакивает с кровати, пытаясь избавиться от образа мертвого друга. — умоляю, просто заткнись. тебя нет, ты мертв. сану-щи, прошу тебя.       образ сану, как облачко, рассеивается перед кихуном, но тут же появляется в другом месте.       — попроси его о помощи, кихун, — с желчью говорит сану. — но прими тот факт, что все, что ты делал до этого, – пойдет псу под хвост. потому что ты — гребаный н е у д а ч н и к, — последнее слово звучит буквально по буквам, больше и больше раздражая сона.       — ЗАМОЛЧИ! — прикрикнул кихун, едва не разбудив ребенка.       — кихун? — откуда-то из-за спины послышался чужой голос, явно не принадлежавший его совести в лице чо сану. кихун вздрагивает и резко оборачивается, выдыхая с облегчением. ёныль. странно, но сейчас он действительно был рад увидеть своего врага на пороге одной из комнат в этом задрипанном мотеле.       — ёныль? как ты..? а, не важно. какими судьбами?       — ты так и собираешься жить в таких условиях с ребенком? — инхо переходит сразу к делу, недовольно морща нос, осматривая помещение, в котором они находились. — без документов, прописки. у тебя даже работы никакой нет.       — я справлюсь. уже справляюсь, — звучит злобно, но устало. кихун правда ужасно устал всего за несколько дней, ломая голову над тем, как же он будет жить дальше, если сейчас не сдастся. у него нет достаточных связей, нет друзей. нет банального эмоционального ресурса на то, чтобы заняться оформлением ребенка. у нее ведь даже свидетельства о рождении нет.       — нет. ты сейчас почти убиваешь себя. пойми, что ребенку нужны не только руки, которые ее держат. ей нужен статус, наблюдение у врачей и страховка. без опекунства над ней ты даже прививку сделать будешь не способен, — взгляд инхо холодный, как пронзительный ветер на море зимой. пронизывает до самых костей и заставляет поежиться. но голос его — мягкий и спокойный. одновременно кнут и пряник.       — деньги у меня есть, я смогу все оплатить, — кихун чувствует себя, как провинившийся щенок, которого ткнули в обгрызенный тапок носом и надавали по ушам.       — деньги? это шум на бумаге, который ты даже объяснить не сможешь. что ты скажешь налоговой и в суде? уважаемый суд, эти деньги я выиграл, пока боролся за собственную задницу на острове, о котором никто не знает во всей южной корее? в суде всем плевать на твои миллиарды на счету. у тебя нет адреса и работы. есть только твое упрямство, — инхо коротко усмехается. — на твоем месте, я бы согласился на помощь. я могу дать тебе все, что необходимо: адрес, историю твоего заработка. в суде выступлю, как влиятельное лицо, у которого ты живешь, чтобы не возникало вопросов.       — да я лучше удавлюсь, чем попробую попросить у тебя помощи, — кихун со злостью подходит к инхо и тычет ему пальцем в грудь. — зависеть от тебя я не собираюсь. ни сейчас, ни никогда.       инхо не отшатывается, стоя неподвижно, как в тот день на яхте, словно статуя эпохи возрождения.       — и что ты собрался делать? — инхо говорит медленно, отчеканивая каждое слово, чтобы оно отпечаталось в голове кихуна. в его голосе сквозит металл. — желаешь увидеть то, как уже завтра к тебе приедут люди из опеки и унесут ребенка из твоих рук? этого ты хочешь? или, может, тебе приятно думать о том, что малышка вырастет в приюте, но неизвестно в каких условиях? а все потому, что ты слишком гордый, чтобы принять мою помощь?       кихун тяжело дышит, а ладони сжимаются в кулаки. так хочется возразить, но он не находит подходящих слов, которые в итоге просто комом встаю в горле.       — скажи, кихун, что тебе важнее: собственная гордость, которая изо всех щелей сочится из тебя, или ребенок, которого ты обещал спасти девчонке, что отдала собственную жизнь за него? ответь. не мне, а себе самому.       между ними повисает пауза, тишина становится липкой и мерзкой. кихун отводит взгляд, но инхо ловит его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.       — выбери прямо сейчас. иначе ты потеряешь не только время, но и ребенка.       пальцы кихуна дрожат, он едва сдерживает себя, чтобы не ударить ёныля по его нахальной роже. взгляд падает на младенца, и что-то внутри кихуна рушится, а плечи опускаются, словно на них упало небо.       — это все только ради нее, — сдавленно и глухо прозвучал кихун, наконец сдаваясь.       — умница. это все, что мне было нужно услышать, — инхо отпускает чужой подбородок, а уголки губ едва заметно поднимаются в победной улыбке.

***

      собрав все необходимые вещи, которыми располагал для ребенка кихун, он вместе с инхо вышел из мотеля, словно оставляя это место в прошлом. он чувствовал, как предает самого себя.       машина инхо ждала у обочины. иссиня-черный бентли, отполированный до блеска, так идеально подходил всему образу тихой роскоши, которого придерживался инхо. он не кричал о богатстве, но явно указывал на статусность своего владельца. кихун на секунду замер: контраст между роскошным кузовом и его собственным рваным пакетом, набитым пеленками и баночками с детским питанием был почти оскорбительным.       путь до дома инхо проходил в гнетущей тишине. мотор низко урчал, из радио лилась какая-то тихая блюзовая мелодия без слов, а инхо сидел за рулем, будто изваяние, совершенно не смотря на кихуна. только однажды, бросив взгляд в зеркало заднего вида, посмотрел на спящую девочку, тут же вернувшись глазами на дорогу.       — с утра я отвезу вас к врачу, — наконец звучит голос инхо, разрывая тишину. — пока у нее не будет заключения о том, что она абсолютно здорова, мы не сможем приступить к оформлению документов.       кихун лишь кивнул, чувствуя то, как фантомная веревка начинает сдавливать его горло, не давая сказать и слова.       — потом займемся свидетельством о рождении, — продолжил инхо, все также не отрывая взгляда от дороги. — графа «родители» останется пустой, поэтому официально ребенок — никто и ничей. если мы не займемся опекунством сразу, то ее заберут у тебя без лишних слов.       от этих слов кихуна бросает в жар, а взгляд стал загнанным и потерянным. каждое слово било его, как кнут. вот только сейчас он даже не мог и возразить.       автомобиль инхо мягко затормозил у ворот жилого комплекса в ханнам-доне. охранник в белых перчатках лишь мелком взглянул на машину и сразу открыл шлагбаум. въезд был тихим, без привычной для сеула суеты. будто время останавливалось, чтобы дать ощутить эту безмятежность и этот покой. вокруг — ухоженные клумбы, ровные дорожки и приглушенный свет фонарей.       лишь на подземной парковке кихун осознал то, как сильно этот мир отличается от его собственного. здесь воздух даже пах иначе: не пылью и рыбой, как в санмундоне, а какой-то свежестью.       оказавшись в лифте, кихун почувствовал себя, словно в клетке. тишину, что вновь образовалась между ними, прерывала лишь ненавязчивая музыка и тихое сопение ребенка. каждое мерное движение лифта будто приближало к чему-то неизбежному.       квартира встретила их мягким светом встроенной подсветки. никаких вычурных хрустальных люстр, ярких персидских ковров и золотых безвкусных рам. светлые стены, темный дубовый пол, несколько абстрактных картин на стенах. кихуну они больше напомнили какие-то плевки на холсте, но он воздержался от комментариев. панорамные окна во всю стену с видом на реку хан, скрытую вечерним туманом, больше всего поразили кихуна.       он сделал несколько шагов внутрь и почувствовал себя каким-то неуместным в этом интерьере. как дешевая ваза из севен-элевен за сто вон, которую поставили на камин из мрамора в замке века так пятнадцатого. он, ребенок, его мятый пакет выглядели здесь, как какая-то ошибка.       низкие кожаные диваны, каменный камин, несколько кресел, огромный ковер из какого-то травоядного животного, несколько оленьих голов на стенах, — и это лишь малая часть того, что кихун успел заметить в гостиной. кухня уходила в глубину квартиры, просторная и идеально спроектированная — техника, скрытая от лишних глаз, встроенные шкафы. а места было столько, что здесь можно было поселить кого-то на постоянное место жительства.       несколько массивных дверей вели в спальни. инхо коротко бросил:       — одна для тебя, рядом — для ребенка. также в твоей комнате есть радио-няня, на случай если будешь чересчур сильно тревожиться за ребенка.       слова звучали слишком буднично, будто он расселял гостей в отеле.       — любая комната, включая мою спальню, в открытом доступе для тебя. в перемещениях я тебя не ограничиваю, чтобы тебе не казалось, что с сегодняшнего дня ты под домашним арестом. у тебя будет связка ключей от каждого помещения и квартиры. единственное, — голос инхо стал холоднее, — в кабинет вход воспрещен.       — можешь все отпирать, всюду входить; но запрещаю тебе входить в ту каморку, — не выдерживает кихун.       —  не переживай, за этой дверью ты не найдешь тел моих жен, — слегка усмехнувшись, инхо поднял бровь.       — да кто тебя знает, — буркнул себе под нос кихун, прижимая ребенка крепче. — обычно те, кто запрещают заходить в какую-то комнату, прячут там самое страшное.       на секунду между ними повисла пауза, во взгляде инхо мелькнуло что-то опасное, но он тут же спрятал это за привычной невозмутимостью.       — не переживай, кихун, — сказано мягким голосом. — у меня нет секретов, которые касаются тебя.       совсем не обнадеживает. значит, секреты есть, но они гораздо больше, чем кажутся.

***

      город за окнами горел сотнями огней, но в квартиру не проникал шум улиц и запах бензина, только ровный желтоватый свет от фонарей ложился на стену.       уложив девочку в кроватку в выделенной для нее комнате, кихун наблюдал за тем, как она сопит, как ее крошечный кулачок сжимается во сне. на секунду у него даже сердце сжалось от облегчения — она хотя бы спит спокойно.       самому кихуну совсем не спалось. слишком мягкий матрас, слишком огромная кровать, слишком хрустящие простыни. даже воздух слишком чистый здесь. все здесь ощущалось чужим.       он ворочался, закрывал глаза, открывал их снова. каждый звук — шорох вентиляции, писк пожарной системы на кухне — казался подозрительным. мысли о «запретной комнате» буквально свербели в голове, как назойливая мелодия из супермаркета. кихун всячески пытался убедить себя, что это — всего лишь квартира, что в ее тишине нет ничего тревожного и пугающего. но чем сильнее он пытался себя в этом убедить, тем отчетливее понимал: именно эта тишина больше всего его и пугала.       тревога никак не отпускала его, лишь решила сопроводить его сон.