Спортсмен

Уэс плеснул в лицо водой, смывая остатки пены для бритья. Капли стекали по шее и ложбинке между грудными мышцами. Это прохладное прикосновение, словно пальцы на его коже, скользящие до самой талии. Пальцы Джастина, поглаживающие… Он сжал край фарфоровой раковины так сильно, что у него задрожали руки, склонил голову вперед, закрыв глаза и позволив воде капать с кончика его носа и подбородка. Всю жизнь он боролся с этим, подавлял это желание, это стремление. С того самого дня, как заявил отцу, что собирается жениться на управляющем ранчо или на одном из ковбоев Монтаны. Он был достаточно мал, чтобы ему сошло это с рук, чтобы над ним посмеялись и назвали чудаком. После этого он больше не говорил о своей влюбленности в управляющего. Перестал наблюдать за мужчинами, работающими без рубашек, кормящими лошадей, меняющими сено, чистящими стойла. Он молчал и ждал. Ждал, когда его взгляд начнет блуждать по одноклассницам с их пышными хвостиками, когда он сосредоточится на их изгибах и подолах их юбок, а не на дорожках волос, убегающих под поясах брюк, упругих ягодицах и выпуклостях. Этого так и не случилось. Каждый раз, когда парни переодевались, он смотрел вглубь своего шкафчика, запоминая одни и те же квадратные сантиметры потертого металла и пересчитывая скомканные носки. Может, ему удастся притвориться, думал он, или даже заставить себя полюбить девушек. На втором году старшей школы он встречался с Лизой. Она рассталась с ним, когда он отказался заняться с ней сексом на заднем сиденье ее машины на четвертом свидании. В выпускной год Мариетта затащила его в спальню на домашней вечеринке, когда он был уже немного пьян. Она сняла с него штаны и начала целовать, прежде чем Уэс снова пришел в себя. А когда Мариетта взялась за собственные брюки, он мягко ее отстранил, сказал «нет» и обнял, когда она заплакала. Она была одной из тех отчаявшихся девушек, чьи оценки не дотягивали для получения стипендии, и чьих денег на счетах не хватало на оплату обучения в колледже. Единственной надеждой выбраться из их городка для такой девушки — было сойтись с успешным парнем. И кто, как не он — лучший тайт-энд штата с полной стипендией в большом городе, — подходил для этого больше всего? «Прости», — сказал он ей в той темной комнате. «Прости, но я не могу». Он не мог заставить себя. И не хотел пытаться. Но и парня он найти себе не мог. Количество профессиональных игроков NFL, открыто заявляющих о своей ориентации, можно было пересчитать по пальцам одной руки, а количество таких игроков в студенческом футболе первого дивизиона NCAA было равно нулю. Что, если открыто заявить о своей ориентации на его уровне? Парни, которые пробились наверх, мечтая о контракте с NFL, жаждали его так сильно, что это разъедало их кости, наполняло вены ядовитой надеждой. Целая команда мечтателей, каждый из которой был сосредоточен на общей цели — победе. Чемпионатах. Скаутах. Одна команда, одна цель. Кто он такой, чтобы разрушать их мечту? Уйти из команды, чтобы быть самим собой? От этой мысли его желудок скручивало, а сердце замирало. Высокопарные слова звучали отовсюду, красивые фразы, написанные на плакатах. Призывы быть собой и принимать себя таким, какой ты есть, но когда от тебя зависит сотня других парней, быть собой невозможно. Он был частью команды, частью механизма, и он помогал каждому из этих парней осуществить свою мечту, сорвать звезду с неба в стремлении к будущему, скрытому за луной. Всю жизнь им говорили, что если они будут работать достаточно усердно, то смогут достичь цели. Но они не могли добиться это в одиночку — никто из них не мог. И Уэс готов был поклясться, он ни за что не разрушит мечты всех остальных, лишь потому что он отличался. В команде это не работало. Что происходит с командами, когда кто-то пытается выйти за рамки дозволенного? Все идет наперекосяк, и все рушится. Все внезапно меняется, но то, что было вытащено из шкафа, обратно уже не вернуть. Его жизнь не была ужасной. У него были друзья — черт возьми, у него были лучшие друзья. Его товарищи по команде. У него был отец. Они остались друг у друга, когда не стало мамы. У него была команда и тренер Янг. У него была стипендия и план на будущее. Он не был уверен, что его будущее связано с NFL. Возможно, когда все его друзья обеспечат себе звездное будущее, когда они будут жить жизнями, которые рисовали на потолках своих спален каждую ночь, он сможет поднять глаза и взглянуть на то, на что не позволял себе смотреть раньше. Позже. Когда-нибудь. Не сейчас. Не тогда, когда он был на пороге того, чтобы стать основным тайт-эндом команды. Не тогда, когда поговаривали, будто в прошлом году он всерьез рассматривался в качестве кандидата на награду Хайсмана. И, если бы он провёл такой же хороший сезон в этом году, он стал бы бесспорным фаворитом и очевидным выбором в первом раунде драфта. Если бы подал заявку на участие в великом драфте NFL. Он слишком много работал, чтобы добраться до этого момента. Слишком много людей рассчитывало на него, и мечты каждого из них лежали на его плечах. Ему пришлось набрать мышечную массу, чтобы нести их все, прибавив сорок фунтов только за прошлый год. Места для его собственных мечтаний, его хрупких надежд не оставалось. И он держал рот на замке, как научился в пять лет. Он подышал быстрыми, резкими выдохами, как делал это на тренировке, готовясь к началу игры. Сосредоточился на каплях, падающих в раковину, на всплесках, ударяющейся о фарфор воды. Он сможет это сделать. Сможет провести день с Джастином, бродя по Парижу, исследуя его достопримечательности. Только они вдвоем. В городе любви. Он сможет игнорировать свою влюбленность. Оттолкнуть ее, как делал это всегда. Сконцентрируется. Закрывая глаза, даже просто моргая, он видел лицо Джастина. Слышал его голос, резкую интонацию слов. Видел улыбку Джастина, от которой скручивало живот и сжимались легкие, не давая сделать очередной вдох. Словно его кожа истончалась настолько, что больше не могла вмещать его в себя. Словно он вот-вот воспарит, лишь от света во взгляде Джастина. Должно быть, это были просто солнечные блики, и он видел то, чего на самом деле нет. Но это не имело значения. Он все равно не мог ничего с этим поделать. И… Джастин не подавал никаких знаков, никаких намеков на то, что он не гетеросексуал. Он был круче Уэса, это точно. Более общительный, более модный, более увлеченный трендеми. Уэс все еще пользовался лосьоном после бритья Brut, как делал его отец, а до отца — дед. Он водил двадцатипятилетний фермерский пикап. Он никогда в жизни не был на концерте и, тем более на балете. Культура словно стекала с него, как вода со спины утки, проходя мимо, даже не помахав рукой. Он слушал фолк и вестерн музыку, на которых вырос на ранчо, а в университете не было ни одной радиостанции, которая бы играла что-то знакомое ему. Телефон же Джастина выдавал хиты из топ-40 наряду с классическими шедеврами, балетными произведениями и легендами R&B. Уэс чувствовал себя неловко и стесненно рядом с Джастином, словно постоянно готовый споткнуться и выдать свою деревенскую натуру, провинциальность. Даже если бы Джастину нравились парни, с чего его вообще мог бы заинтересовать Уэс? Разве ему не хотелось бы кого-то веселого, смелого и модного, кого-то разбирающегося в танцах, поп-культуре и мире. В мире за пределами футбола и фермерства. Кого-то, с кем можно было поговорить о чем-то более интересном, чем то, чем питаются утки. Воспоминание о кармане, полном презервативов, увиденном Уэсом в первый день, напомнило ему, что Джастин скоро устанет от него. Снова отправится на поиски, будет переходить из одного парижского бара в другой, или, может быть, гулять по клубам на Ривьере и в Монако, или болтать с красивыми блондинками на винодельне в окружении французских виноградников. Уэс недолго будет привлекать внимание Джастина. Но пока привлекал. Он не испытывал такого волнения и одновременно тошноты с тех пор, как скаут из университета приезжал посмотреть его игру в школе в Западном Техасе. Телефон завибрировал в заднем кармане его джинсов за мгновение до того, как Джастин крикнул сквозь закрытую дверь ванной. — Я отправил тебе карту! Ужс вытер лицо, выдернул футболку из-за пояса штанов и вышел из ванной. Джастин сидел на краю кровати, постукивая по экрану телефона. — Итак, если начнем с Монмартра, то можем пойти к Сакре-Кёр, а затем в Сен-Уэн на рынок на улице Розье. Говорят, там можно поесть в Chez Louisette. У Уэса свело живот. После утренней пробежки он съел два блинчика, но все еще был голоден. Без университетского питания и дополнительных протеиновых коктейлей он не получал в течение дня необходимые десять тысяч с лишним калорий. Но он не мог позволить себе больше, чем покупал. — Это дорогой ресторан? Джастин продолжил листать ленту. — Я куплю обед. А ты можешь купить ужин. Ответа не последовало, но Уэс не обратил на это внимания. Он смотрел в окно, натягивая футболку через голову. Он бы хотел пригласить Джастина на ужин в какое-нибудь действительно хорошее место с белыми скатертями и наборами приборов. Такие рестораны Уэс видел только по телевизору. В тех, куда он ходил раньше с отцом обычно стояли облупившиеся пластиковые столы, в лучшем случае, покрытые красно-белой клетчатой клеенкой. А ещё ему хотелось бы свозить Джастина на ранчо, отвезти его верхом на лошади в его любимое место для кемпинга. Подстрелить оленя или поймать кролика и приготовить ему походный ужин на открытом огне, под звездами. Ему бы хотелось прижаться к Джастину в одном спальном мешке и шептать о созвездиях, уткнувшись носом в его шею. Провести руками по его плоскому животу, по крепким бедрам. Наверное он купит пару кусков пиццы или снова блинчиков в фургончике. Пока это была самая дешёвая еда, которую ему удалось найти. — А как ты относишься к музеям? В паре городов от места, где он вырос, к заправке был пристроен небольшой сельский музей. Это был переоборудованный в приманку для туристов ресторан Taco Bell. Его главной достопримечательностью было то, что Джеймс Браун «Киллер» Миллер проезжал через город во время одной из своих бандитских вылазок. Раньше, когда его отец заезжал туда заправлялся, Уэс бродил по двум узким проходам, жуя кислые мармеладные червячки и разглядывая фотографии в сепии, приклеенные к стенам из искусственного дерева. — Не думаю, что я когда-либо был в настоящем музее. Джастин поджал губы. — А что ты думаешь о современном искусстве? — Это типа, как приклеить болт к пенопластовому стаканчику и назвать это размышлением о жизни? Или покрасить белый холст в белый цвет? Джастин усмехнулся. — Да, только это было размышление о консьюмеризме и круговороте потребления. А белые холсты сейчас невероятно популярны. Вход в Парижский музей современного искусства бесплатный. Хочешь посмотреть его сегодня? — Конечно. Можешь меня просветить, — подмигнул Уэс. — Или хотя бы попробовать. Джастин закатил глаза, но улыбнулся, прикусив губу, поджал ноги и снова глянул в телефон. — Если проведем там полдня, то будем недалеко от Эйфелевой башни. Можем потом съездить туда, поужинать по дороге, посмотреть парк и полюбоваться иллюминацией. Наверняка возле Эйфелевой башни будет пара фудтраков. — Да. Поехали. Джастин сделал еще несколько заметок в телефоне и обновил карту, которую отправил Уэсу, затем положил телефон на колени и улыбнулся. — Хорошо. Скажи, когда будешь готов. — Я готов. Взгляд Джастина скользнул по телу Уэса: по его ковбойской шляпе, по университетской футболке, заправленной в джинсы Wrangler, по ботинкам-ропер, а затем снова поднялся к его шляпе. Это был тот же самый базовый образ, который Уэс носил каждый день. У Джастина был целый парад нарядов: от безразмерных клетчатых рубашек до обтягивающих поло и приталенных рубашек на пуговицах. Каждый день он менял свой образ: от соблазнительного до элегантного, как представитель высшего общества Далласа. И каждый раз казалось, что сейчас он выглядит еще лучше, чем накануне. Сегодня он снова был в узких джинсах, армейских ботинках и клетчатой ​​рубашке на пуговицах, рукава которой были закатаны до локтей. Его волосы были уложены очень высоко, зачесаны прямой челкой назад, что подчеркивало его выбритые виски. Всю эту конструкцию держал на месте гель. Если Уэс пытался сделать что-то со своей прической, кроме короткой стрижки, все смывалось потом, примерно через пару минут после начала игры. Уэс оглядел себя в зеркало. — Слишком скучно? Джастин фыркнул. — Ты? Да как ты можешь быть скучным? — А как мне не быть таким? — покачал он головой, доставая бумажник. — Я не такой, как ты. За спиной Уэса послышался сдавленный звук: то ли удушливый кашель, то ли болезненный стон. Он обернулся, но Джастин собирал деньги и телефон, раскладывая по карманам, проверял глаза в зеркале. На Уэса он не смотрел.

***

Они сфотографировались на вершине Монмартра, а затем сделали селфи с видом на Париж. Они стояли на приличном расстоянии друг от друга — друзья, ничего больше. В Сен-Уэне Джастин находил самые нелепые безделушки и показывал каждую Уэсу. Уэс был очарован старинной одеждой — цветами, текстурами — и ощупывал каждое платье, костюм и платок, которые им попадались. Там были различные гаджеты, приспособления и антиквариат, в которых ни один из них не разобрался, а также современные безделушки и дешевые сокровища. Джастин нашел старинную гравюру с изображением русской балерины, что-то, вывезенное контрабандой при Сталине, прежде чем цензоры смогли стереть ее и саму фотографию из истории, как сказал владелец ларька. Он купил Уэсу черно-белую фотографию ковбоя, стоящего на фоне Эйфелевой башней в начале прошлого века, и сказал, что они обязаны воссоздать этот снимок сегодня же. Уэс рассмеялся, но спрятал фотографию в бумажник, как стоевровую купюру. Chez Louisette был музеем китча, сокровищ, спасенных со свалки и любовно украшенных мишурой и мигающими рождественскими гирляндами. Музыканты развлекали посетителей, пока Уэс и Джастин делили бургундскую говядину и крем-брюле. Они все еще не осмелились попробовать улитки. Уэс купил бутылку вина, несмотря на протесты Джастина, обещавшего оплатить обед, и после еды они пили, сидя рядом в крошечной пластиковой кабинке и слушая, как югославский певец исполняет Эдит Пиаф под скрипучее завывание его старого аккордеона. День был жарким, и они, слегка подвыпившие и разморенные солнцем, направились к метро, чтобы поехать в музей. В музее Джастин цеплялся за руку Уэса и хихикал, когда тот давал свою некультурную оценку каждому произведению современного искусства, все больше и больше переигрывая. Когда Уэс заявил, что серия скульптур — это ничто иное, как манекены из Walmart, Джастин откровенно расхохотался. Затем Джастин взял инициативу в свои руки, направляя Уэса из одного выставочного зала в другой и объясняя замысел, лежащий в основе произведений, то, что художник пытался сказать. Уэс в основном следовал за ним, но лучше всего были те моменты, когда Джастин оставался рядом, прислоняясь к его плечу и шепча на ухо, чтобы не мешать другим. Уэс почувствовал то, что, как он предполагал, должен был ощутить в ночь своего выпускного бала, когда Шерил обняла его за руку и прижалась грудью к его боку. Словно он был его мужчиной, защищал его от всего мира, сопровождал в течение дня, а может быть, и ночи, а возможно, и всей оставшейся жизни. Тогда он понял, почему молодожены ходят так на свадьбах, почему пары в старые времена так прижимались друг к другу. Его сердце затрепетало. С каждым шагом их тела двигались едино, словно их бёдра, ноги и руки знали все тонкости друг друга. Словно они были частью друг друга. Именно такое ощущение возникло, когда Джастин взял его под локоть. Они перешли мост Альма и свернули на набережную Бранли, всё ещё держась за руки. Джастин повел их к берегу Сены, в тень корявого дерева, чтобы понаблюдать за утками и семейством лебедей. Уэс отошёл, чтобы заплатить один евро за две чашки корма для уток, и они бросали семена в воду, вызвав настоящую затор из водоплавающих птиц. Когда семена закончились, утки, недовольно крякнув, уплыли, оставив пару лебедей. Уэс бросил им последнюю горсть, которую приберег от жадных уток. — Лебеди образуют пару на всю жизнь, — пробормотал он. — Как только они находят свою настоящую любовь, всё. — Лебединое озеро — мой любимый балет, — сказал Джастин. — Я никогда не видел настоящего балета. Ничего, кроме того, что исполняли дети из детского сада с блестящим гримом на лицах. О чём «Лебединое озеро»? Джастин усмехнулся, а затем посерьезнел. Он смотрел на Сену, наблюдая, как пара лебедей, бок о бок, уплывает прочь. Он вздохнул. — Найти себя и то, кем тебе суждено быть, через настоящую любовь. — Я думал, это трагедия. Разве там нет злого черного лебедя? — В этой сказке есть всё, что присуще классическим сказкам: принц, прекрасная дева, злой колдун. Принц встречает девушку, которая днём заключена в теле белого лебедя и проклята вечность плавать в озере своих слёз. Ночью она принимает свой истинный человеческий облик. Принц видит её, и они влюбляются друг в друга. Она рассказывает ему, что проклятие может быть снято только в том случае, если кто-то, никогда прежде не любивший, признается ей в вечной любви. Но когда принц готов признаться в любви, его обманывает колдун, заколдовав свою дочь так, чтобы она выглядела как белый лебедь. Его дочь становится чёрным лебедем. Принц признается в любви дочери колдуна, но понимает, что его обманули, и бежит к белому лебедю. Только уже слишком поздно. С разбитыми сердцами принц и белый лебедь тонут в озере её слёз. Уэс уставился в землю, на гравий под носками его ботинок. — Ему суждено было полюбить белого лебедя. — Но его обманул черный лебедь. — В конце концов, они остались вместе. Джастин склонил голову перед Уэсом, слегка улыбаясь. — Именно поэтому это история любви. Он не понимал, зачем, но протянул локоть Джастину. Может, это было из-за вина, все еще плескавшегося в его венах — полбутылки на пол-обеда и пол-крем-брюле. Они ели с одной тарелки, словно пара на свидании. И все теперь было как в сказке: края мира размылись, реальность притупилась, парижский вечер приобрел тепло и сияние, и ему казалось, что все возможно. Даже Джастин снова взял его под руку. Необъяснимо, но Джастин это сделал. Солнце еще не село, когда они добрались до Эйфелевой башни, и они позировали для фотографий, которые делает каждый турист — держа башню на ладони. Уэс достал старинную фотографию ковбоя в сепии, и они стали искать место, где можно было бы воссоздать этот образ: Уэс в той же позе, просунувший большие пальцы в петлицы брюк и в шляпе на голове. Он поманил Джастина к себе, слишком сильно затронутый его смехом за живое, и они делали селфи за селфи, стоя рядом. Уэс натянул свою ковбойскую шляпу на голову Джастина, а Джастин кривлялся перед Уэсом и камерой, пародируя Клинта Иствуда из старого пыльного вестерна. В конце концов, голод взял свое, и Уэс повел Джастина к ряду фургончиков с едой и предложил ему выбрать. Они ели блинчики с сыром бри и ветчиной, наблюдая за закатом, превратившим Эйфелеву башню в освещенное факелами полотно Моне, отражавшее от старых железных балок все цвета Парижа. Они молча наблюдали за закатом, а затем Уэс повел Джастина на Марсово поле — парк, раскинувшийся под Эйфелевой башней. У них был час свободного времени, и он купил две бутылки пива у алжирского зазывалы, предлагавшего холодный Heineken, открыл бутылку Джастина, передал ему и сунул крышки в карман. В пространстве между ними что-то пело, словно покачивание их тел наполняло воздух энергией. Кровь бурлила в венах Уэса, мысли беспорядочно роились в его голове. Возьми его за руку. Нет, не рискуй. Его взгляд скользнул в сторону, наблюдая, как Джастин подносит пиво к губам, как поднимается и опускается его кадык, когда он глотает. Он держал тебя за руку сегодня. Что это значило? Это означало, что он был пьян. В парке мерцали фонари, лампы викторианской эпохи отбрасывали лужицы света на залитые сумерками лужайки и грунтовые дорожки. Ему суждено было полюбить белого лебедя. Но его обманул черный лебедь. Я мог бы влюбиться в тебя, если бы позволил себе. Это был Париж, это было лето, это было не то место и не то время. Он еще не был готов к этому, не был готов к тому, чтобы его сердце вырвалось из груди и погналось за мужчиной, жаждая его. Он не был готов влюбиться. Но был этот парень, Джастин, и, похоже, у Уэса не осталось выбора, потому что это уже происходило. Когда время приблизилось к ровной отметке, он повел Джастина ко входу в парк. Было темно, город освещался уличными фонарями и светящимися окнами старых зданий, а Эйфелева башня представляла собой темную массу, возвышающуюся над ними, тень на фоне полуночной темноты. Он думал о черных лебедях, о жаре Джастина рядом с ним, и о его руке в темноте, такой близкой, что Уэс чувствовал, как заряд танцует между тыльными сторонами их ладоней. Когда башня загорелась, казалось, будто все звезды с неба упали в одно место, мигая и танцуя для толпы людей. Вокруг них раздались возгласы одобрения, восхищенные вздохи, аплодисменты. Джастин тоже ахнул, его глаза наполнились восторгом, так что у Уэса защемило сердце. Джастин улыбнулся — не ухмылкой, не игривым смешком, а лучезарной улыбкой. Во всей твоей жизни никогда больше не будет такого момента. Под мерцанием Эйфелевой башнеи, на темном Марсовом поле, Уэс шагнул вперед, обхватил рукой щеку Джастина, а затем провел большим, мозолистым от футбольного мяча, пальцем, по его острой линии челюсти. Взгляд Джастина метнулся к нему. Уэс наклонился, не закрывая глаз, пока их губы не оказались в миллиметрах друг от друга. Уэс ждал, считая вдохи, и не спускал глаз. Он хотел видеть все: игру света на коже Джастина, всполохи сияния в его глазах, пряди растрепанных, после их многочасовой прогулки по городу, волос. Он хотел видеть, как будет выглядеть Джастин, когда их губы встретятся, расширятся ли его глаза или он улыбнется? Хотел увидеть, как молния, зародившаяся между ними, устремится от его губ к губам Джастина. Уэс почувствовал, как у Джастина перехватило дыхание, а затем ощутил легкое, хрупкое прикосновение кончиков пальцев Джастина к его щеке. Теплый ветерок, скользящий по его загорелому лицу. Бабочка, севшая на его руку. Падающая звезда, вспыхнувшая над головой. — Уэс, — прошептал Джастин. Они были так близко, их тела выстроились в одну линию. Джастин, казалось, идеально вписывался во все уголки и щёлочки огромной фигуры Уэса. Всю неделю Уэс мечтал о том, как они будут сочетаться. Как их локти, тазовые кости и грудные клетки совместиться. Идеально. Они идеально подходили друг другу. Словно Уэс был создан для того, чтобы прижимать Джастина к себе. — Уэс, — снова выдохнул Джастин. Уголки его глаз прищурились. Между бровями пролегла тонкая морщинка. — Ты… Уэс кивнул. — Я никому не говорил. Никогда. Джастин смотрел, по-настоящему смотрел на него, словно выискивая все секреты Уэса. Уэс позволил ему смотреть, чуть отступил и обнажился, вдыхая запах Джастина и поглаживая большим пальцем его подбородок, едва заметную щетину. Паника, которую он с трудом подавил, вернулась. Джастин не поцеловал его. Он ошибся? Уэс напрягся и начал отстраняться. Опустил взгляд, глядя на грязь, на притоптанные края газона, на крышки от бутылок, втоптанные в землю. Что он наделал? Он совершил ужасную ошибку. Джастин схватил его лицо обеими руками и поднял, прижимаясь своим лбом к его. Шляпа Уэса откинулась назад и упала на землю. Он отпустил ее, схватил Джастина за бедро и запустил руку в его короткие, выбритые на затылке пряди волос. — Неужели это действительно происходит? — Очень надеюсь, — прошептал Джастин. Его голос дрожал. Выдох Джастина — короткий, прерывистый — обжег ему щеку. Его глаза были огромными, в них читалось желание и, отчего-то, страх. Уэс провел рукой по спине Джастина, притягивая его ближе. — Ты боишься? — Немного, да. — Меня? Джастин так сильно прикусил губу, что Уэс увидел, как розовая кожа вокруг образовавшихся углублений побелела. — Я никогда не получаю желаемого, — пробормотал он. — Это нереально. Это сон. Я проснусь, а ты будешь собираться на пробежку, будешь тихонько красться по комнате, вставлять наушники… Уэс поцеловал Джастина, прижал их губы друг к другу, прервав его судорожное бормотание. Он почувствовал вкус вишневого бальзама для губ и ощутил скольжение мягких, влажных губ Джастина по своим сухим и шершавым. Хотелось ли Джастину более мягкого прикосновения, чтобы его губы были нежнее? Застонав, Джастин бросился в объятия Уэса. Обнял его за голову, прижал к себе локтями, обхватил коленом крепкое бедро Уэса. Он целовал Уэса так, словно хотел этого с того самого момента, как они встретились, с того самого момента, как Уэс вошел в дверь и увидел его в лучах косого солнечного света. И Уэс обнял его крепко, обнял так, словно он был самым драгоценным, самым совершенным, всем, чего Уэс когда-либо желал. Потому что так оно и было. В тот момент, под огнями Эйфелевой башни, с Парижем под кожей и в венах, Джастин был всем, чего он ждал всю свою жизнь.