Спортсмен

Как только ключ в дверном замке повернулся, Джастин открыл глаза и уставился в пустое пространство, где только что переодевался Уэс. Это надо же, так не повезти. Он приехал в Париж, в надежде сбежать: сбежать от своей жизни, от Техаса и, что особенно важно, от самих техасцев. Его знакомые из других мест, парни, с которыми он был знаком онлайн: из Калифорнии, Нью-Йорка или Чикаго, все они говорили о том, как ему повезло, что его окружают эти сексуальные ковбои. Да, конечно, если вам по нраву сексуальность с примесью язвительного пренебрежения. Настоящие ковбои, по его опыту, были не теми мужчинами, с которыми он хотел бы общаться, какими сексуальными бы они ни были. Поэтому, конечно, он с радостью ухватился за возможность проехать пять тысяч миль, пересечь океан и три недели пожить в космополитичном, прогрессивном европейском городе… чтобы в итоге поселился в одной комнате с настоящим техасским ковбоем. Ковбоем, со всеми их сапогами, пряжками и шляпами. Черт возьми, подумал он, когда увидел Уэса. Почему ему так не везет? Он чувствовал, как рушатся его мечты, пока Уэс, стуча ботинками по старому деревянному полу, входил в их комнату и располагался. Еще несколько мгновений назад эти три недели виделись настоящей свободой. И как же быстро они превращались в клетку для него. Когда начнутся насмешки? Издевательства? Когда его сосед по комнате станет агрессивным? Начнёт вести себя параноидально? Джастин задыхался, преследуемый тенями из прошлого. Ему хотелось выкрикнуть своим бывшим соседям по комнате с первого и второго курсов: «Не слишком ли высокого мнения вы о себе?» Да он скорее переспал бы с ковбоем — хоть никогда на самом деле не собирался этого делать — чем с кем-либо из них. Джастин схватился за волосы и застонал. Может ли Уэс оказаться еще большим ковбоем, чем другие, встреченные им? Он бы отлично вписался в Universal Studios или Голливуд. Или, черт возьми, он мог бы зарабатывать десять тысяч долларов за ночь в гей-клубах Далласа лишь за присутствие там в одних кожаных штанах. И он также отлично смотрелся бы, управляя стадом по Мейн-стрит в Форт-Уорте, снимая в приветствии шляпу перед девушками в сарафанах и одаривая их этой своей застенчивой улыбкой. Боже, да девушки наверное каждый день швыряли свои стринги в Уэса. А что насчет мужчин? Сколько из них, увидев его, захотели опуститься на колени, провести пальцами по этим крепким бедрам, обтянутым джинсами? Джастин кипел от злости, уставившись в потолок. Его член, прижатый к животу, был каменно твердым. Ну почему Уэсу нужно было переодеваться прямо здесь? Почему бы и нет, если он думал, что Джастин спит? Конечно, скоро это изменится. Возможно, Уэс повесит простыню, разделяя комнату на две половины, как это сделал его второй сосед по комнате, на первом курсе. Но он не собирался мастурбировать на своего соседа по комнате. На своего соседа-ковбоя-натурала. Но и других развлечений у него тоже не было. Четыре дня в Париже, а он до сих пор не завел парижскую интрижку, о которой мечтал. Его соблазнительный, тоскливый взгляд, который творил чудеса в Техасе, похоже, не срабатывал в Париже. Он не привык к местным мужчинам, к тому, как они флиртуют, что говорят. Конечно, он мог бы воспользоваться приложением, но… Мама говорила, что если он не будет осторожен, то однажды окажется мертвым в канаве, и он не хотел подтверждать ее правоту. Знакомство через приложение в чужой стране казалось тем уровнем безрассудства, которое превращало рискнувших парней в пропавших без вести. А он был не настолько красив, чтобы привлечь внимание всего мира, если бы его похитили. Почему именно Уэс должен был оказаться его соседом по комнате? Почему его нельзя было поселить с каким-нибудь ботаником, одним из будущих IT-специалистов, от которого пахло бы чипсами Doritos и Mountain Dew? Или с хипстером, достаточно толерантным, чтобы поддержать Джастина в выссматривании парней в Лувре и Тюильри. Конечно, если бы Джастин осилил роль лучшего друга-гея, когда сосед захочет произвести впечатление на девушек. Солнце уже поднялось над горизонтом, отражая лучи света от каждого окна и крыши в их комнату. Грузовики развозили заказы: бутылки вина и свежее молоко, а по городу разносился аромат свежеиспеченного хлеба. Что ж, уснуть он больше не сможет. Джастин откинул одеяло и встал, сердито глядя на свою промежность, прежде чем направиться в ванную. Напор воды был недостаточно сильным, чтобы по-настоящему насладиться душем, а душевая кабина — меньше, чем в его общежитии. Но он помылся, побрился, почистил зубы, провел руками по волосам, обернул полотенце вокруг бедер и открыл дверь… Уэс, вернувшийся с пробежки, поднял глаза. Разливая в этот момент кофе в две кружки, он замер, глядя на Джастина. Кофе продолжал литься, пока не выплеснулся через край кружки и не ошпарил его руку. — Черт. Уэс отступил назад, ища кухонное полотенце, и встряхивая пострадавшей рукой. Капли кофе забрызгали его промокшую от пота футболку. — Вот. Джастин резко сдернул полотенце, накинутое на плечи, и протянул его Уэсу. Уэс схватил его и тут же скользнул взглядом по голой груди Джастина, затем вниз, к узлу белого полотенца, низко обернутого вокруг бедер, и отвернулся. Он вытер руку, затем присел, стирая брызги со столешницы, шкафа и пола. — Я не знал, что ты вернулся. Извини. Джастин и сам не знал, за что именно извиняется, но с некоторых пор это стало рефлекторным — извиняться перед своими гетеросексуальными соседями по комнате. Извини, что я тебя беспокою. Извини, что ты такой чертовски ранимый, что мое существование угрожает твоей мужественности. Извини, что я так часто дышу. Не волнуйся, другие тоже так думают. Уэс хмыкнул. — Сам виноват. Он снова вытер уже сухую стойку, не глядя, как Джастин натягивает майку и надевает трусы под полотенцем. Приведя наконец себя в порядок, Джастин повернулся к Уэсу, изображая на лице улыбку. Улыбка застыла, когда Уэс протянул ему чашку кофе и круассан с шоколадной начинкой. За его спиной стояла открытая коробка с выпечкой — полдюжиной круассанов: шоколадные, обычные, миндальные, с изюмом. — Спасибо за сэндвич, — сказал Уэс. Его голос был хриплым, глубоким, насыщенным и гулким, и почему-то напомнил о хижинах и глуши. Джастин почувствовал вибрацию голоса Уэса в самой глубине своей груди. Он взял кофе и круассан, стараясь не задеть пальцы Уэса. — Пожалуйста. Не стоило. Уэс улыбнулся, и Джастин чуть не рухнул на пол, чуть не опустился на колени и не заплакал, как подруги его мамы по воскресеньям в церкви. Эта улыбка, Боже мой. Эта улыбка была способна расплавить его кости. Наивная ухмылка. Ухмылка, говорящая: «Я — источник твоих проблем». Сколько девушек он заманил в свою постель этой маленькой улыбкой? — Ну, я был голоден, а есть на людях невежливо. Невежливо. Конечно. И снова его удача. Этот ковбой ещё и с хорошими манерами. — Так мама учила? Он откусил кусочек круассана. Он был еще теплым. Шоколад вытек, покрывая язык, и он чуть не застонал. Уэс всё ещё улыбался. — Да, она действительно об этом упоминала. — Ну, спасибо, маме. Джастин отсалютовал за воображаемую маму Уэса круассаном и отпил кофе. — Хорошо побегал? Уэс кивнул, откусил половину круассана и, прожевав, залпом выпил кофе. — Бегал до Триумфальной арки, потом в парк. Было здорово. А ты, э-э… Ты бегаешь? — Бегаю. — Так и думал. У тебя ноги бегуна. Уэс запихнул остаток круассана в рот и отвернулся, пересек комнату, подходя к открытому окну, и встал перед ним спиной к Джастину. Джастин метал взгляд то на спину Уэса, то на свои ноги, то снова на плечи Уэса. Остаток утра прошел тихо: Уэс мучился в душе, постоянно ударяясь коленями и локтями о старую плитку, а Джастин съел еще один круассан, стараясь не представлять, как вода стекает по позвоночнику Уэса или по его накачанным бицепсам. Уэс доел оставшуюся выпечку, залпом выпил еще кружку кофе, и они отправились на улицу ждать автобус. По негласной договоренности они сели на те же самые места. Джастин наблюдал, как Уэс собирает соринки и ворсинки со своей ковбойской шляпы. А когда он перевел взгляд в окно, наблюдая за проплывающим мимо Парижем, он заметил отражение Уэса, смотрящего на него.

***

— Где ты собираешься ужинать? — спросил Джастин после занятий. — Едешь куда-нибудь с группой? Уэс покачал головой, покрутил шляпу в руках, уставившись на кремовую шерсть. — Нет. Я не поеду ни на какие экскурсии. Эта поездка оплачивается моей стипендией, а в стоимость ничего из этого не входит. Куплю что-нибудь простое. Джастин моргнул. Ему хотелось задать сразу несколько вопросов. Простота, например, обычно была эвфемизмом для дешевизны. — Стипендия? — Спорт. — Понятно. Он обвел жестом руки тело Уэса, его огромные мышцы. — Какой вид спорта? Уэс наконец поднял взгляд. Они спустились по лестнице в здании школы, прошли через стеклянно-мраморный вестибюль. Остальные ученики уже сидели в автобусе. — Я немного играю в футбол. Водитель автобуса сердито посмотрел на них, жестом призывая поторопиться. Джастин остановился, скользнув ботинками по асфальту. Уэс встал рядом, надел шляпу на голову и повернулся к Джастину с выражением вопроса на лица. — Ну их, — сказал Джастин. — Хочешь вернуться пешком? По дороге можем перекусить. — Да, — усмехнулся Уэс. — Да, хочу.

***

Они шли вдоль берегов Сены, мимо Нотр-Дам и Тюильри, мимо площади Согласия к Триумфальной арке. По пути Джастин затащил Уэса в бар выпить пива и перекусить, настаивая на том, чтобы заплатить самому, потому что Уэс накормил его этим утром. Уэс заказал самое дешевое блюдо из меню, поэтому Джастин взял себе двойную порцию и ел медленно, подталкивая остатки к Уэсу. Уэс был крупным парнем. Ему нужно было много калорий. Они выяснили, что учатся в одном кампусе в Техасском университете, и оба переходят на третий курс. Так что, когда Уэс сказал, что играет в «футбол», он имел в виду, что он тайт-энд в команде Техаса, и, если бы Джастин удосужился включить трансляцию субботнего матча, он бы точно увидел Уэса на поле. — Футбол… это же где корзины, верно? И оранжевый мяч? Уэс уставился на него. — Нет, нет, подожди… Там где забивают голы? — Не совсем. — Шучу. Я же техасец, я родился, зная футбол. А в футбол, очевидно, играют на поле. Ты же тайт-энд, верно? Уэс рассмеялся, когда Джастин сделал вид, что откинул волосы и ухмыльнулся. — Футбол — это не моё, но если ты когда-нибудь забивал тачдаун, я уверен, мой отец тебя обожает. Уэс усмехнулся, отпивая пиво. Его щеки слегка покраснели. — Я забил несколько. Однако он сменил тему, внезапно спросив Джастина о его специальности и семье. Джастин родился и вырос в пригороде Далласа, считающимся «лучшим местом для жизни». Мама возила его на своем внедорожнике в школу, лагерь и на бейсбол в детской лиге. Его самые ранние воспоминания связаны с гимнами, которые пели в церкви, и с лучшими воскресными туфлями, натирающими ноги. Его детство было похоже на лоскутное одеяло из библейских занятий и благотворительных ярмарок выпечки, велосипедов, мчащихся по кварталу и маленьких детей, часами смеющихся под техасским солнцем, пока их мамы и папы пили маргариты на подъездных дорожках. Конденсат стекал с бокалов на их пальцы, так что, когда кто-то из них проверял, нет ли у Джастина ушибов или синяков после падения, его прикосновение было холодным, как пакет замороженного горошка, который предлагали пострадавшему. Его воспоминания были наполнены вкусом соли и лайма, звуками смеха на заднем плане, запахами свежеиспеченного печенья, тортов и пирогов. По телевизору в гараже всегда смотрели футбол. Папы со всей улицы переходили с одной подъездной дорожки на другую, заглядывая под капоты и меняя шины. Перебрасывали друг другу футбольные и софтбольные мячи. То была сказочная жизнь. Пока ему не исполнилось шестнадцать. Пока он не перестал притворяться, не перестал делать вид, что собирается привести домой милую девушку, не перестал вести себя так, будто влюблен в симпатичную блондинку из хора. Он устал от бесконечных вопросов и предположений, и, прежде всего, от давления. От того, как на него смотрели мама и папа, словно его жизнь уже была распланирована, словно они уже видели его с его сногсшибательной техасской женой и их двумя с половиной детьми. «Твоя будущая жена сейчас молится Господу о тебе, Джастин», — говорила ему мама каждый вечер. «Я с нетерпением жду встречи с женщиной, которая сделает тебя счастливым». Родители всегда считали его исключительным. Каждая его картинка, нарисованная пальцами в детском саду, висела на холодильнике, каждое ожерелье из макарон бережно хранилось, каждое блестящее елочное украшение ​​доставалось из коробки ежегодно. Его фотографии из детской бейсбольной лиги и школьные портреты висели в коридоре. Его возили в Аспен, Вейл, на Бермуды, в Сан-Диего. Ему ни в чем не было отказа. Как они могли предложить, что он окажется одним из десяти процентов населения, которые являются геями? Он всегда был отличником. Исключительным во всех отношениях. Однажды ночью он тайком выбрался из дома, доехал до гей-квартала в центре Далласа, обманным путем проник в один из клубов и целовался там со всеми парнями подряд. Он делал селфи, целуя парней, прижимаясь к грязным стенам клуба и туалетных кабинок. Сделал непристойную фотографию, на которой какой-то мужик лижет его голую грудь, пока Джастин запрокидывает голову в экстазе. И он отправил все это своим родителям. Отец не разговаривал с ним три недели, а мать заливалась слезами всякий раз, когда видела его. Его наказали на год — ни машины, ни прогулок, никуда, кроме школы и церкви, — но ему было все равно. Он наконец-то освободился от их давления. Мать чуть было не запретила ему поступать в колледж, расположенный в четырех часах езды. Она чуть было не настояла на том, чтобы он жил дома и каждый день ездил в местный кампус, но он сказал ей, что уже взрослый и поедет туда, куда хочет. И что она должна радоваться за него, если хочет увидеть его когда-нибудь снова. «Конечно, мы рады за тебя, — сказала мать. — Мы гордимся тобой. Просто мне так страшно». Страшно за свою душу, страшно за свою жизнь. Он видел панические брошюры, которые дал ей пастор: геи и СПИД, гомосексуальный образ жизни, геи и наркотики, геи и болезни. Однако отец его удивил. «Ты разбил ей сердце, отправив эти фотографии, — сказал он, обращаясь к блоку двигателя в гараже, а не к сыну. — Почему ты не поговорил с ней, не сказал правду, глядя ей в глаза? Она заслуживала услышать правду от тебя, как от любящего сына, а не так, будто ты ее ненавидишь». Так что семейные отношения были сложными. Он не ненавидел свою маму, не ненавидел отца, и они не ненавидели его. Ему хотелось рвать на себе волосы, если он находился рядом с ними больше нескольких часов, и всё ещё бывали моменты, когда он ловил в долгих, молчаливых взглядах мамы что-то нечитаемое и тяжёлое. Но он регулярно звонил и присылал фотографии, где он улыбается, счастлив и, самое главное, один. Они присылали поздравительные открытки на дни рождения и Рождество, посылки с печеньем, носками и нижним бельём. Они оплачивали его обучение и всегда говорили, что любят его. — Семья — нормально, — пожал плечами Джастин. — Учусь на медбрата. Не юридический, как планировала его мать. И даже не бизнес. Его отец работал в сфере продаж, был вице-президентом чего-то там, и каждый год приносил домой премию, благодаря чему мать Джастина листала каталог Porsche и планировала для них двоих месячные поездки в Италию. Отец прислал ему чек на пять тысяч долларов на эти три недели в Париже. Он посмотрел на Уэса. — Футбольная стипендия… Ты изучаешь общие дисциплины? — подмигнул он. Это был шутка. О том, как заканчивали учёбу звездные спортсмены. Большинство из них, по крайней мере. Некоторые действительно учились. Но те, кто собирался в НФЛ и кто рассматривал колледж как препятствие на пути к своей судьбе? Общие дисциплины, средний балл два с половиной. Каждый предмет преподавал кто-то из тренерского штаба. Сколько английского языка и истории действительно преподавалось на этих занятиях, или это больше походило на времена глаголов при захвате и точку зрения при блице? Как составить схему передачи мяча бегущему игроку? Уэс снова улыбнулся, похлопывая пивной бокал ладонями. — Общественное здравоохранение. Брови Джастина нахмурились. — Никогда не встречал спортсмена в сфере общественного здравоохранения. Уэс смотрел в окно бара, выходящее на улицу, наблюдая за толпами парижан. Они находились в старом районе, где брусчатка то появлялась, то исчезала, чередуясь с асфальтом. Колеса брякали и грохотали, когда машины проезжали мимо, лавируя среди толп пешеходов, забивающих дорогу. — Удивительно, что у нас не было общих занятий. Он бы заметил Уэса. Он бы его запомнил. — Некоторые из наших первых занятий по здравоохранению могли пересекаться. — Мы можем оказаться вместе на французском. Джастин рассмеялся. — Ты собираешься еще год изучать французский? Разве тебе не достаточно этого для окончания учебы? — Да. Но я думаю взять еще один год. Может быть, дойду до конца. Уэс заерзал. — Если хочешь работать за границей с различными организациями по оказанию медицинской помощи, тебе нужно знать французский. А если хочешь работать в ООН, то нужно свободно на нем говорить. — Ты хочешь работать в ООН? И оказывать медицинскую помощь за границей? Уэс допил пиво и снова посмотрел в окно. — Возможно. Джастин изучал его, жесткие линии лица, линию челюсти. Напряженные мышцы шеи. То, как слегка дрожали его плечи. — Полагаю, ты не так уж часто забиваешь тачдауны, — наконец сказал он. — Не стремишься в профессиональный спорт, да? Уэс запрокинул голову и рассмеялся.

***

Утром Джастин перевернулся в постели, когда Уэс надевал кроссовки. Он на самом деле не пытался подглядывать за переодевающимся Уэсом, а лишь хотел, чтобы он знал, что Джастин проснулся, на случай, если тот захочет, переодеться в ванной, под одеялом или в коридоре. Хуже всего в рушащихся дружеских отношениях всегда было осуждение, взгляды, полные обвинения в предательстве. Как будто он все это время был хищником, жаждущим увидеть хоть какой-нибудь проблеск бедра или обнаженной груди. Натуралы могли быть такими консервативными в мелочах. Можно подумать, кто-то из его соседей по комнате вообще мог его заинтересовать. Уэс, однако… Они ещё не были друзьями, но они были на пути к этому. Удивительно. Ему нравился этот парень. Уэс был больше, чем просто ковбойская шляпа и накачанные мышцы. В нём чувствовалась эта аура «тихой воды текущей очень-очень глубоко», настолько чуждая жизни Джастина, что казалась просто киношным штампом. Сильных, молчаливых ковбоев на самом деле не существует, верно? Оказывается, существуют. И они ещё и в футбол играют. И изучают французский. И у них есть эта застенчивая, убийственная улыбка, которая скручивает кишки Джастина в мелкие узелки. — Я тебя разбудил? — прошептал Уэс. Он сидел на краю кровати в беговых шортах, но без футболки. Его мышцы перекатывались — бицепсы, трицепсы и трапеции двигались под кожей, когда он поднял ногу к матрасу, завязывая шнурки. — Нет, — прохрипел Джастин. Ему не стоило переворачиваться. Уэс поднялся, взял футболку и натянул её через голову. — Мне нужно тренироваться каждый день. Даже несмотря на то, что я здесь. — Всё в порядке. Каждое утро вот так. Он может и не выжить. Ему действительно стоило бы пойти куда-нибудь вчера вечером, еще раз попытаться завести интрижку в Париже, но… ему было слишком хорошо с Уэсом. Ужин перетек в прогулку по улицам, а затем в распитие полбутылки вина, пока они наблюдали за прохожими, сидя в уличном кафе почти до полуночи. Чёрт возьми. Уэс ковырялся в телефоне. Он не смотрел на Джастина, когда произнёс. — Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе парк. Джастин моргнул. — Да, конечно. Дай мне минутку, чтобы одеться. — Не торопись. Уэс подошел к окну, чтобы размяться, пока Джастин рылся в своей дорожной сумке, доставая беговые шорты и кроссовки, которые оптимистично закинул туда, посмеиваясь над собой. Пробежки в Париже казались ему наполовину романтичными, наполовину нелепыми. Он надеялся на другой вид кардиотренировок в этой поездке. Минуту спустя Джастин был зашнурован и готов к пробежке. Он слегка размялся, пока Уэс постукивал по телефону и вставлял один наушник в ухо. — Я готов.

***

У них было всего три учебных дня в неделю, благодаря чему оставалась куча времени на экскурсии и поездки. Перед отъездом Джастин пролистал каталог, загнув уголки страниц с дегустацией вин за городом, короткими поездками в Вену и Прагу, ночевкой в ​​Риме, выходными в Марселе и Монако. Первые длинные выходные уже маячили на носу, и если он собирался сесть на автобус до аэропорта, чтобы полететь на побережье, ему нужно было собираться прямо сейчас. Но Уэс во время обеда кормил птиц в пруду на университетском дворе, и когда Джастин подошел посмотреть, он увидел, как Уэс улыбается, бросая корм в воду для уток и нескольких лебедей, присоединившихся к трапезе. Все его планы на выходные рухнули. Уэс купался во французском солнечном свете, его ковбойская шляпа отбрасывала тень на лицо, простая белая футболка облегала его широкую грудь, накачанные бицепсы и стройную, тонкую талию. И его джинсы были до неприличия тесными. Конечно, Джастин носил узкие джинсы, но Уэс носил их не по своей воле. Они просто сидели на нем как вторая кожа, потому что у него было тело Адониса. Толстые, как стволы деревьев, бедра. Как бы они ощущались, если бы Джастин обхватил их своими ногами? Если бы сел на колени Уэса, прижимаясь к нему бедрами? Если бы запустил пальцы в джинсы Уэса и провел по ним ладонями? Уэс улыбнулся этой своей кривой, застенчивой улыбкой, когда Джастин неспешно пересек лужайку, чтобы присоединиться к нему. Он думал, что Уэс бросает уткам багет, но нет, он бросал семена и орехи. Позади него, на тропинке, проходящей через двор, стояла кормушка. — Их нельзя кормить хлебом, это вредит развитию утят, — сказал Уэс. Его голос пронзил Джастина, заставив вибрировать внутренности. — Слишком много пустых калорий и недостаточно питательных веществ. В итоге — у них «ангельские крылья», но они не могут летать. Он бросил ещё одну горсть корма, заставив утят разбежаться по пруду. — Я этого не знал. Уэс прищурился, глядя на воду. — Я кое-что знаю о животных. — Чем ты занимаешься в эти выходные? Уэс пожал плечами, опустив взгляд. Шляпа скрыла его лицо, спрятав выражение от Джастина. — Исследую город. Это же Париж. Здесь миллион мест, которые стоит посмотреть. Попробую кое-что вычеркнуть из списка. Он поднял взгляд на Джастина, на этот раз прищуренный и бросил остатки семян утятам. — А ты? Едешь с группой на побережье? Французская Ривьера, залитые солнцем пляжи, золотистое солнце. Идеальные загорелые тела, лежащие на песке. Бесчисленное количество гей-клубов. Ночная жизнь эпичнее, чем в Вегасе. Его французский любовник, возможно, там, просто ждет своего летнего романа с Техасцем. — Нет, — сказал Джастин, покачав головой. Он засунул руки в карманы джинсов. — Я тоже собирался исследовать город. Нужна компания?

***

Он вел себя глупо, жертвуя своими планами ради того, чтобы провести время с Уэсом, гетеросексуальным ковбоем из Техаса. На родине натуралов-ковбоев было пруд пруд, а футболистов? Да у каждого парня в шкафу лежала футболка, а в голове крутились мечты о славе спортсмена. Уэс не был особенным, Джастин знал это. Так что же он делал? Приехал с другого конца света, чтобы влюбиться в такого же парня, которых видел каждый день дома? Какой техасец мог приехать в Париж и влюбился в ковбоя? В этом было что-то фрейдистское. Должно было быть. Он ругал себя перед зеркалом в университетской ванной, качая головой и думая о своей глупости. Но они снова пошли домой вместе, на этот раз другим маршрутом, мимо Оперы Гарнье — дома Парижской оперы и, что более важно для Джастина, Парижского балета. Он отстал от Уэса, привлеченный плакатами и программками постановок. Лебединое озеро. Ромео и Джульетта. Баядера. Оперный театр возвышался над ним, его готическая роскошь каким-то образом идеально контрастировала с тонким флером балета. Уэс встал позади него, разглядывая плакаты с танцорами: изящными балеринами на пуантах и ​​танцорами, поднимающими их высоко ввысь, прыгающими по сцене в полную силу, с широко раскинутыми руками и ногами, напряженными мышцами и запрокинутыми головами. Полная концентрация. Чистый экстаз. — Тебе нравится балет? Обычно в этом вопросе звучала саркастическая нотка, превращая его в обвинение, в упрек. Обычно Джастин начинал нервничать. Но не сегодня. — Нравится, — выдохнул он, проводя пальцами по плакату «Лебединого озера». Спектакль шел целый месяц. Может быть, он найдет способ сходить на него. — Это красота и сила одновременно. Может показаться, что балет изящный, но это не все. Вовсе нет. Я люблю абсолютную первозданность балета. Уэс моргнул. Его взгляд снова пробежался по плакатам. Слово «грубый» редко использовалось для описания балета, но это было правдой. Грубая сила, железный контроль. Балерины — словно гепарды, столько способностей, потенциала и мастерства заключено в каждом изящном движении. — Никогда не задумывался об этом, — прорычал Уэс. — Но да. Посмотри на него, — он кивнул подбородком в сторону изображения танцора на пике прыжка. — Вот это сила. Многие футболисты позавидовали бы такому прыжку. Джастин просиял. Его сердце затрепетало. — Именно. Их атлетизм… Он вздохнул. — Ты танцуешь? Уэс оглядел его, скользя взглядом по телу Джастина, задерживаясь на бедрах и икрах. — В тебе есть сила. Он отвернулся. Прошелся вдоль ряда плакатов, позволяя лицам танцоров мелькнуть перед глазами. — Не всерьёз. Я люблю балет, но у меня получается не очень. Не настолько, чтобы заниматься этим всерьез. Я лучше танцую современный танец. А в старшей школе я был в команде по строевой подготовке. Он присоединился к ней на третьем году, после того как наконец-то развеял фантазии своих родителей. И больше не собирался играть в бейсбол. Джастин был одним из четырех парней в команде, и все они были ну очень геями. Он потерял девственность с одним из них в задней части автобуса, во время поездки на выездной футбольный матч. Уэс молчал. — Наша команда по строевой подготовке была группой поддержки, — наконец сказал он. — Они занимались и тем, и другим. Капитан чирлидеров обычно не выбирал девушек из группы поддержки на отборе. — В Далласе всё было довольно серьёзно. Многие девушки шли на отбор в группу поддержки «Даллас Ковбойз» и проходили его благодаря тому, что были в команде по строевой подготовке. — Значит, ты был хорош, раз попал в команду. Уэс толкнул его плечом. Когда он успел так приблизиться? — И знаешь кое-что о футболе, если был в команде по строевой подготовке. Ты же ходил на игры своей школы. Джастин рассмеялся. — Большую часть времени я проводил на трибунах, сплетничая, но да, думаю, я кое-что знаю. Он знал, у кого из игроков самая классная задница, и который из квотербеков на весенних каникулах напился так, что позволил парню отсосать ему. На полпути обратно к отелю Джастин заскочил в ресторан и вышел оттуда с бутылкой вина. Уэс попытался возразить, достать из кармана евро, но Джастин отмахнулся от него. Что-то бурлило в его жилах, электрическая энергия, которую ему необходимо было выплеснуть. Мысли, которые не следовало думать. Надежды, которые не следовало посылать в небо. Напиться было проверенным способом избавиться от мыслей в голове. Они наливали вино в те же кофейные кружки, из которых пили каждое утро; сидели, скрестив ноги, перед окном и наблюдали, как оживает ночной Париж. Эйфелева башня освещала город, мерцая, словно тысячи светлячков собрались вместе, чтобы устроить великолепного шоу. Джастин вздохнул, потягивая мерло, и откинулся на подоконник. Летний Париж, и его, бешено стучащее, сердце. Взгляд скользнул в сторону, к Уэсу, ковбою-футболисту, которого он мог встретить в Техасе, и даже в кампусе, в любой из дней своей жизни, но которого встретил здесь. В городе любви. Он был в полной заднице. Всё это вот-вот рухнет, как всегда. Всё снова закончится болью, сожалением и желанием никогда, никогда больше не пытаться. Не делай этого, — прошептал его разум. — Ты не можешь быть его другом. А другая часть его шептала в ответ: — Я не уверен, что хочу дружить с этим человеком. Больше нет.