Моя половина Луны

Бьёрнстад, провинция Скрелингланд, Канада

(за двадцать лет до основных событий)

      Вместо приветствия хозяин бара раздражённо показывает на дверь в подсобку:       — Разбери ящики, урод. За что я тебе плачу, а? Второй день проход загораживают.       Точно, ящики. Вчера Винс совершенно про них забыл.       Он опускает зад на высокий стул, облокачивается на стойку. Лениво интересуется:       — Что внутри?       — Водка со склада. Смотри не перебей.       Наверняка палёная.       — Сделаю в лучшем виде. Но сначала пиво. И кофе. Покрепче.       — Тяжёлая ночь? — Выполнять просьбу хозяин не спешит. Вместо этого методично расставляет на полке чистые стаканы.       — Типа того.       — Опять развлекался до рассвета, придурок?       Он не успевает ответить.       — Ты Винсент Фриис? — доносится за спиной девичий голос. Незнакомый. С сильным новгородским акцентом.       — Допустим, — Винс оборачивается.       Перед ним красуется высокая, почти с него ростом, симпотная деваха в облегающей ярко-розовой майке и едва прикрывающей зад узкой джинсовой юбке. Сразу видно — из пристроенных давалок. Таких в Бьёрнстаде не часто встретишь. Разве что под утро в сопровождении пьяного «папика». А сейчас полдень, девчонка трезвая, намарафеченная и благоухающая. На вид — лет шестнадцать. Может, чуть больше.       Откуда она взялась? Они же ещё не открылись. Винс даже не слышал, как та вошла.       — Ну так что? Уделишь мне внимание, красавчик?       Ей хоть раз какой-нибудь идиот ответил отказом на такую заяву? Вряд ли. Винс не собирается становиться первым. Разворачивается к ней. Призывно улыбается, как кругломордый малец на банке детского питания:       — Мы разве знакомы?       — Типа того. — Девчонка демонстративно надувает пузырь из жвачки и с шумом лопает его, одновременно распуская собранные в хвост тёмно-рыжие волосы. Не слишком длинные, они падают ей на плечи, пряча массивные серьги-висюльки безобразно кислотного цвета. — Слышала о тебе всякое. Много всякого. Разумеется, плохое, — она нагловато подмигивает. — И парочку деталей похуже. В них не поверила. Скажешь, зря?       Винс довольно ухмыляется. А девчонка-то в курсе, что при желании он может уебать её прямо здесь. Во всех смыслах. Но всё равно держится нагло и уверенно. Не боится. Интересно почему? Снаружи «папик» или охрана?       — Так я знаменитость? — он со смехом спрыгивает со стула. Кивает на пустые столики в зале, предлагая выбирать любой.       — Э-э-эй! — вопит за спиной хозяин. — Между прочим, тебе тут не за разговоры платят! Ящики второй день стоят…       — Захлопнись, а? — осаживает его девчонка. Борзая. Вытаскивает из заднего кармана несколько смятых двадцаток. Швыряет их на барную стойку: — Этого хватит, чтобы ты заткнулся? Или мало?       Хозяин с открытым ртом переводит офигевший взгляд с неё на бабло и обратно.       — То есть хватит? Ну отлично тогда. Идём, — последнее она адресует уже не ему, а Винсу. Вихляя бёдрами, топает к самому дальнему столику — в углу, напротив двери.       С нарастающим любопытством Винс ползёт следом: красивых шмар, легко расстающихся с деньгами, не стоит заставлять ждать.       — Кончай пялиться на мой зад, — бросает она через плечо, не оглядываясь.       — Почему? Мне нравится.       Девчонка замедляет шаг, оценивающе смотрит на Винса:       — А сдохнуть не боишься?       Он не боится, но и не спешит.       — Неужели папик не любит делиться?       — Не особо, — ухмыляется она. — Скармливает таких, как ты, рыбам в порту. По частям.       Цену набивает или предупреждает? На всякий случай Винс покорно поднимает руки:       — Учту.       Вдвоём они молча садятся за столик.       — Ладно, к делу. — Девчонка вальяжно откидывается на стул. Скрещивает ноги, закуривает. Сообщает, наклоняясь к Винсу и выдыхая сигаретный дым прямо в лицо: — Тебе привет из «Асатру». От Ивара. Ты ведь в курсе, кто это?       Ни хера ж себе! Неужели сам Ивар Эдварсон им заинтересовался? Тот самый?! Главарь исландского мафиозного клана, которому принадлежат весь Бьёрнстад и восточная часть Видарсхавна? От волнения Винс забывает, как дышать.       — Вижу, что в курсе. Охуенно, — насмешливо хмыкает девчонка. — Тогда мы быстро договоримся. Я, кстати, Эва.

***

      …Дядины громилы держат крепко, скрутив руки за спину. Сукины дети! Не вырвешься. Эва уже попыталась, о чём успела пожалеть. Объяснили доходчиво, с первого раза. Теперь разбитая губа противно саднит, а завтра на ободранной скуле под левым глазом обязательно проявится огромный синяк. Эва больше не нарывается и послушно топает по тёмному коридору.       Идут молча и так долго, что «прогулка» кажется Эве бесконечной. Ориентироваться в пространстве не получается. Она ни разу не была в этой части здания: им с сестрой отвели комнаты на втором этаже, запретив спускаться ниже холла и рыскать без дела по дому. Позже «любимый» дядя Ивар выставил ещё с десяток требований и запретов. За три с половиной года Эва успела нарушить почти все, и его терпение лопнуло. Только вряд ли в качестве наказания он выбрал экскурсию по собственному подвалу.       Она продолжает убеждать себя, что бояться нечего. Не убьют же её в конце концов. Максимум, выставят на улицу. Ей уже исполнилось восемнадцать, она вовсе не обязана подчиняться и делать всё, что приказывает дядя. Припрёт, сама уйдёт. Одна или с Винсом. Лучше с Винсом. Страна большая, спрятаться сумеют.       Сестра уходить точно не захочет, ей здесь нравится. Понятно, почему: после смерти никчёмной мамаши, не подумавшей оставить хоть какие-то сбережения, пришлось помотаться по трущобам Виннипега и чуть не сдохнуть на морозе. Потом их, как бездомных кошек, отловили соцслужбы и заперли в клетки. Вот только детский распределитель оказался не лучшей заменой улице за исключением жрачки. Кормили там вовремя, сытно и вкусно. В остальном — те же законы естественного отбора, нищета и никаких развлечений. Поэтому, когда объявился двоюродный брат матери и согласился забрать к себе, сестра растаяла. У неё с дядюшкой Иваром симпатии и цели как-то сразу совпали. Он даже пообещал оплатить ей учёбу.       Эве повезло меньше. Вернее, не повезло совсем. Новый дом не понравился, как и опекун: ни то, как Ивар на неё смотрит, ни то, чем заставляет заниматься. И никаких подарков за старания не обещает. Зато имеет до хрена претензий и правил. Раньше, пока была жива Барбара, Эва его не боялась. Теперь неожиданно понимает — зря. Зарвалась. Так просто не отделается. С каждым шагом страх множится, грозя перерасти в панику.       Прогулка заканчивается так же внезапно, как началась. Справа распахивается дверь, и Эву грубо толкают внутрь. После тёмного коридора грёбаные лампы без абажуров слепят, и пара секунд уходит, чтобы привыкнуть к неожиданно яркому свету. Когда она снова может видеть, с испугом оглядывает крохотную комнатушку с кирпичными стенами, выкрашенными без всякой штукатурки, прямо по камню, серой краской. На полу белеет кафельная плитка, как в общественных туалетах. Окон и дополнительных дверей нет. Даже мебели. С потолка свисают разной длины цепи — с ремнями или наручниками на концах. Самая настоящая пыточная.       В дополнение к «чудесной» картинке в углу на толстых верёвках безвольно болтается привязанный за конечности голый парень. Загорелые ноги в уродливых кровоподтёках и ссадинах широко раздвинуты, а между ними маячит тощая задница — Ивар со спущенными штанами что-то изучает на теле бедняги, одной рукой надрачивая свой, стоящий колом, член, а другой придерживает на впалом животе края белоснежной рубашки. Оборачивается и приветливо лыбится. Слишком приветливо.       Ничего хорошего его улыбка не предвещает. Как и безумный взгляд. Наверняка подготовился — закинулся наркотой с самого утра.       Значит… Понадобилось полсекунды, чтобы разглядеть в избитом парне Винса. Он Эву не видит: голова зафиксирована, во рту шариковый кляп на широких ремнях, длинная чёлка съехала на лоб, но не скрывает синяки и заплывший левый глаз.       — О, наконец-то! А мы уже заждались, но как истинные джентльмены не хотели начинать без тебя. Правда, Винсент? — с глумливым смешком говорит Ивар. Отхаркивается. Смачно сплёвывает на ладонь, размазывает слюну по члену.       Эва в ужасе пятится к двери, натыкается на стоящих сзади громил.       — Эва, солнышко! Ну что же ты? — Ивар цокает языком, раскачиваясь и не выпуская из пальцев член. — Не стесняйся, милая. Все свои. Одна большая семья. Только нашего цветочка нет, но мы же не станем мешать твоей сестре глупостями, правда? Она у нас умница. — Правое веко Ивара дёргается, а рука продолжает надрачивать. Вверх-вниз, вверх-вниз.       Эва отводит взгляд. Не хочет смотреть дяде в лицо, тем более — ниже. Противно до тошноты и одновременно страшно, поэтому она изучает пол. И сразу же один из охранников хватает её за собранные в хвост волосы, рывком тянет назад, вынуждая запрокинуть голову.       — Винсент, мой мальчик, не будь пиздюком, — кряхтит Ивар. — Где твои манеры? Ну же! Поздоровайся с нашей гостьей.       Он разводит ноги Винса шире. Пихает в зад палец. Одним движением, глубоко, аж на две фаланги. Без всякой смазки.       Винс мычит. Беспомощно дёргается, как будто пытается соскочить, но в подвешенном состоянии это бесполезно: тело раскачивается, как маятник, и только глубже насаживается на средний палец Ивара. А рядом, на указательном, мерцает переливами огромный жёлтый сапфир, будто подмигивает. Любимый перстень дяди, с валькнутами, его счастливый талисман. Подарок Барбары — ликвидатора в клане и доверенного лица его основателя. А потом Ивар приказал от неё избавиться. Лучше бы вместо перстня она ему тогда ящик с тротилом подарила и взорвала к херам собачьим. Глядишь, сама осталась бы жива и ничего из этого сейчас не происходило.       — Нравится, да? — скалится Ивар. — Погоди, мой сладкий. Это только начало. Я не какая-то неблагодарная свинья, Винсент. Я человек слова. Я же предупреждал, правда? Покусишься на моё, у меня не заржавеет. Верну должок, как полагается.       Его движения становятся резче, к среднему добавляется указательный палец с кольцом. Винс терпит молча. Не хочет доставлять ещё одно удовольствие криками.       Эва почти гордится им сейчас. Почти, потому что жалость берёт верх над гордостью, а вместе с ней приходит и запоздалое раскаяние. Она никогда не должна была трахаться с Винсом. Не должна была вообще подпускать его к себе. Понимала ведь, кто-нибудь обязательно узнает и донесёт Ивару.       — Прекрати! — не выдерживает Эва, бросается к нему, вырываясь из клешней зазевавшегося охранника.       — Я только начал, милая, — ледяной тон не вяжется со словами. В них — ни капли жалости или нежности. В колючих, злых глазах плещется тихая ярость.       Эва пытается оттолкнуть Ивара от Винса, но в лицо прилетает кулак. На миг всё вокруг погружается во тьму, вспыхивает огнями, взвивается искрами вверх. Кажется, будто в переносицу заехали раскалённой кочергой и проломили череп на две половины. Эва беспомощно падает в руки дядиных шавок. Кто-то из них подхватывает её над самым полом, рывком ставит на ноги, заламывает руки. Шипит:       — Смотри, сука!       Эва безвольно виснет. Бросаться на колени и вымаливать прощение поздно. Никто не оценит. Так она только покажет Ивару слабость, а слабости он ненавидит. Свои и особенно чужие. Потому велел привести сюда. Чтобы увидела. Чтобы унизить, доказать превосходство, показать, какое она дерьмо и как низко пала в его глазах. И если не выдержит, всё станет только хуже. Для Винса в первую очередь.       Эва заставляет себя открыть глаза. Кровь из носа хлещет прямо на грудь, превращая голубую футболку в алую. Плевать. Она сильнее сжимает челюсти, часто-часто моргает, чтобы следом не хлынули слёзы. За них Ивар тоже не похвалит.       А он продолжает развлекаться. Снова смачно плюёт на ладонь, растирает слюну по набухшей как перезрелая слива головке, приближается к Винсу, упирается стояком ему в зад. И входит. Грубо, одним движением, словно собирается пробить членом бетонную стену.       Винс не выдерживает. Визжит, как побитый щенок. Пронзительно, жалобно, безнадёжно. Эве хочется заткнуть уши, но Ивар обязательно заметит, и тогда…       Приходится просто стоять и смотреть, как перед ней раскачивается голая задница дяди. Как его цепкие пальцы загребают в кулак сморщенную мошонку Винса и сжимают, задавая нужный ритм.       С каждым толчком Винс скулит тише. Тело безвольно болтается, взгляд застывает. А по щекам ползут предательские слёзы.       — Хорошая у тебя жопка, малыш, — сопит Ивар. — Узенькая… не разъёбанная… Целочка. Ну, ты знаешь, что я… имею в… Ты же так же чувствовал себя… когда… влез хуем… в мою девочку… Думаешь, я не понимаю… Всё понимаю… Но… не для того… я… окружал её… берёг… Не для тебя, Винсент… А ты… влез… и… всё… испортил… Выпустил джина из бутылки… — Его дыхание учащается, толчки нарастают. — Теперь моя очередь…       Нет! Он не заставит на это смотреть. Ни на стёртую докрасна, вывернутую наизнанку плоть, ни на вздыбленный мокрый член, ни на зияющую дыру, из которой вытекает струйками сперма, смешанная с кровью Винса. Ни за что!       Эва зажмуривается. Старается не вслушиваться, что происходит вокруг. Надо сосредоточиться на чём-то другом. Найти цель, отвлечься. Представить, как однажды она отомстит ему за всё…

***

      Эва загадочно улыбается.       Надо быстрее убираться из мотеля, ещё лучше — из города. Она это знает. Но хватает Винса за запястье, ведёт за собой обратно в уборную. Там, прямо на полу, лицом вниз в луже собственной крови валяется ‎Ивар Эдварсон. Старый мудак несколько минут ‎назад недвусмысленно размахивал заряженной пушкой, посчитав, что у него эксклюзивные права на Эву. И сильно ‎ошибся. Даже не понял, ‎что произошло. Стоял и изумлённо таращился, пока острое лезвие в руках двоюродной племянницы умело ласкало ему глотку.       Эва отпускает ладонь Винса, приседает на корточки у распластанного тела. Макает в ‎густую ‎кровь пальцы в перчатке, переступает через труп, подходит к раковине. ‎Бурые мазки на дешёвом в трещинках стекле ладно складываются в заглавные «МПЛ».       — Моя половина луны. Ты. Навсегда, — она бросает короткий взгляд на Ивара. Шепчет Винсу в губы, обдавая ароматом клубничной жвачки: ‎— Трахни меня.       — Прямо здесь?       — Слабо?       Вот же шальная! Руки сами тянутся к её заднице, уверенно скользят по голым ногам вверх, ‎задирая ‎подол.       — Ты знаешь, что нет. — Винс расстёгивает ширинку, пристраивает стояк между её ягодиц. Эва подставляется, прогибаясь. За те два года, что они вместе, она многому научилась. Винс ласкает ей грудь, прижимает к себе другой рукой за живот.       ‎— Не отворачивайся, — Эва смотрит в отражение, исписанное кровью.       У неё улыбка с прищуром, взгляд бедовый. Глаза — цвета неба, но хитрые, пронзительные, совсем недобрые. В зрачках — дюжина ухмыляющихся троллей, а, может, сама бездна смотрит на него, искушая.       Когда-то Ивар учил Винса, что настоящая месть должна быть как меласса — тёмной, густой. Обязательно сладкой, но с горчинкой. Только теперь он понимает, что тот имел в виду. Толкается в Эву, дурея от похоти. Внутри горячо, влажно.       — Сильнее, — стонет она. Раздвигает ноги шире, насаживается на него — резко, глубоко.       Охереть, как хорошо!       Дыхание перехватывает. Винс готов кончить, не успев начать. Замедляется, придерживая Эву за ляжки. Просит шёпотом:       — Полегче, лапуль.       — Ещё, — требует она, ускоряясь. Нереальная. Обалденная. — Пусть даже в Хельхейме нас слышит, паскуда...