Самый сладкий грех

Губы. Легкое прикосновение, от которого по всему телу Уилла пробежала дрожь. Он замер, ожидая боли, грубости — той самой, которую преподобный применял к другим. Но вместо боли было лишь тепло дыхания и едва слышный шепот прямо в ухо: — Говори только правду, сын мой. За каждую ложь будет расплата. Почему ты не пришел на утреннюю службу? Голос Майкла был тихим, но каждая натянутая связка на гласной букве звенела в голове. Уилл почувствовал, как его разум, затуманенный страхом, всеми силами искал выход из ситуации. — Голова… у меня болела голова. И маме плохо стало, — выпалил он, сжимая веки. Полуправда. Только через несколько секунд он осознал, что отправлял мать на службу вместе с соседкой. Вмиг все звуки исчезли. Осталось лишь дыхание священника. Своё дыхание Уилл задержал глубоко в лёгких. Пальцы Майкла легли на его сонную артерию, где пульс бился, как птица в клетке. — Ты врешь, — спокойно констатировал преподобный. От этих слов кислорода начало категорически не хватать, но Уилл не осмеливался сделать даже вдох. — Милый, не задерживай воздух. Я должен слышать твоё рваное дыхание. И прежде чем Уилл успел сделать долгий выдох, он почувствовал пронзительную боль в шее. Его мягкую влажную кожу прикусили зубы. Майкл уже не ласкал его своим дыханием. Он сдавливал челюсти, оставляя след. Остро, с нажимом, который обещал синяк. Уилл вскрикнул от неожиданности. Боль моментально отрезвила. Горячие соленые слезы потекли из глаз. Мужчина, услышав всхлипы, медленно разжал кожу между зубов и мягко отстранился. Место укуса пылало огнем. Он тихо, но твёрдо потребовал: — Правду! И тут он снова раскрыл рот, чуть шире, чем до этого, для нового укуса. Уилл сообразил, что чем дольше он глупит, тем сильнее в его шею будут впиваться крепкие зубы. — Я испугался… — выдохнул Уилл, сдаваясь. — Я боялся идти. Майкл замер с приоткрытым ртом, готовым снова наброситься. И затем случилось нечто невообразимое: теплое, влажное прикосновение языка, ласкающего укушенное место. Затем нежный, утешающий поцелуй. От боли кожа перестала чувствовать прикосновения так, как до этого. Каждый лопнувший капилляр свежего синяка усиливал чувствительность. От этого контраста у Уилла перехватило дыхание и он выдавил непроизвольный тихий стон. — Хороший мальчик, — похвалил преподобный, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Почему боялся? Уилл, все еще всхлипывая, но уже пойманный в ловушку этой странной игры, понял: ложь причиняет боль. Правда приносит… это. Эту запретную ласку. Его разум, сопротивляясь, уже искал путь к награде. — Потому что я видел то, чего не должен был видеть. Ему стало так стыдно. Он впервые ослушался закона, а теперь признается в нарушении ещё одного, более строгого закона. И снова последовало вознаграждение: губы скользнули по шее к основанию, оставляя легкие, исследующие поцелуи. Уилл, сам от себя не ожидая, начал издавать протяжные звуки удовольствия. Затем губы поднялись к мочке уха, заставляя Уилла вздрогнуть всем телом. Майкл легонько присосался к коже, слабо, не доставляя острых ощущений, и это прикосновение сводило с ума. Майклу, похоже, стало неудобно наклоняться. Уилл услышал легкий шорох ткани. Затем тепло и давление по бокам его бедер — Майкл встал на колени над ним, взобравшись на алтарь, и зажал его тело между своих ног. Сутана грубой тканью касалась его голой кожи живота. Движения Уилла были теперь скованы. Он оказался в клетке. Бежать? Мысли об этом даже не возникало. Это физически невозможно. Голос зазвучал прямо над его лицом, теперь еще ближе, еще интимнее. — Что именно ты видел, Уилл? Уиллу удалось рассмотреть еле уловимый блеск глаз во тьме. Он чувствовал тепло, исходящее от тела над ним. Закружилась голова. Вопрос пролетел мимо его ушей, потерявшись в хаосе ощущений. Он просто лежал, покорный, и плавился от желания почувствовать эти губы снова. Резкая, отрывистая боль на чувствительной коже чуть ниже ключицы вернула его к реальности. Новый укус, предупреждающий. — Я спросил, что ты видел, — повторил Майкл, и в его тоне снова зазвучал напор. На этот раз Уилл ответил сразу, четко, как будто отчитываясь: — Как ты избивал человека. Он кричал. А ты читал молитву и бил… снова и снова. В воздухе повисла напряженная пауза. Уилл видел, как что-то мелькнуло в черных глазах над ним. И это был совсем не гнев, который он ожидал увидеть за свой непослушный поступок. Майкл медленно отстранился, его дыхание стало ровнее. — Тебя не должно было быть на мужском собрании. Как? — Я… следил. Стоял под окном. Уилл зажмурился, готовясь к новому, самому жестокому укусу. Он подсматривал за ритуалом, который не предназначался для чужих глаз. За это полагалось серьезное наказание. Но удар не последовал. Вместо этого он почувствовал, как сдавливающие его бедра колени разжались. Священник плавно спустился с алтаря, поправил сбившуюся сутану, его движения снова стали отстраненными и точными. Он протянул руку Уиллу. — Поднимайся. Уилл, ошеломленный, неуклюже поднялся, ощущая на коже жгучий укус. Он сидел на алтаре, ожидая, пока кровь прильет в голову. Майкл лишь указал взглядом на скомканную на полу одежду. — Одевайся. Как по приказу, Уилл подорвался, поднял рубашку, стал натягивать ее на замерзшее тело. Каждое прикосновение ткани к укушенным местам отзывалось болезненной пульсацией. — Почему? — хрипло спросил он, не в силах сдержаться. — Почему его ты бил, а меня нет? Майкл, поправляя на запястье четки, замер. Его профиль, освещенный дрожащим пламенем далекой свечи, казался высеченным из мрамора. Впервые за весь вечер на его лице появилось что-то, кроме серьезности и отчужденности. Легкое замешательство. Он отвернулся, как будто вопрос задел что-то глубоко внутри, что он и сам не готов был признать. — Он был испорчен. Его нужно было сломать, чтобы очистить, — сказал он наконец, но голос его звучал формально, будто он планировал эти фразы заранее. — Ты… ты сказал правду. Раб Божий, искренне раскаявшийся и не утаивший греха, не заслуживает такого же жестокого наказания. Это объяснение прозвучало неубедительно даже для его собственных ушей. Уилл это почувствовал. Но спорить он не посмел. Майкл провел его через темную церковь к боковой двери. Ночной воздух был со вкусом листьев, воска и чего-то сладкого. — Комендантский час, — машинально произнес Уилл, вспоминая Статью 7. — На эту ночь он для тебя отменен, — коротко бросил Майкл. — Я дам распоряжение. Это в рамках исключительных обстоятельств. На пороге он задержал Уилла взглядом. Его лицо снова было непроницаемой маской, но в глазах еще тлели угли только что погасшего огня. — Ты был честен. Это похвально. Молись и не нарушай более. Ступай. Да пребудет с тобой порядок, сын мой. Дверь закрылась у него перед носом, оставив Уилла одного в серебристом свете луны, просачивающемся сквозь разрывы в тучах. Он побрел по пустой улице. Дома, в своей комнате, он стоял перед зеркалом, расстегнув рубашку. На бледной коже его шеи и ключицы цвели багрово-синие отметины — печать, оставленная зубами священника. Он касался их кончиками пальцев, и каждый раз вздрагивал, вспоминая сначала боль, а затем — невыносимо ласковый, мокрый язык. Он бил других. Но не бил меня. Тот мужчина тоже говорил правду, когда исповедовался. Но он получил жестокое наказание, в отличии от меня. Это даже наказанием не назовешь… Уилл не знал ответа. Он знал только, что чувствовал на алтаре. Он прошел через что-то, что отличало его от других. Вряд ли за две недели пребывания здесь, новый преподобный отец успел бы поцеловать в шею ещё кого-нибудь… Он лег в постель, прижимая ладони к горящим щекам. Он вспоминал. Каждый взгляд, каждый вздох, каждый контраст боли и нежности. И понимал, что страх перед наказанием растворился, сменившись новой, куда более страшной жаждой: снова оказаться в той темноте. Снова услышать тот голос, задающий вопросы. Снова почувствовать на своей коже эти касания, пусть даже и болезненные. Раб Божий? Нет. Он становился кем-то другим. Кем-то, кто принадлежит только преподобному Майклу. И этот путь только начинался.