Самый сладкий грех

Прошла неделя. Синяки на шее Уилла медленно превращались из багрово-синих в желто-зеленые пятна. Каждое утро он наносил на следы от укусов успокаивающую мазь. Но она не успокаивала его трепещущую душу так, как кожные повреждения. Уилл пришел к выводу, который обжигал, и одновременно замораживал кровь в жилах: этот человек служит не Богу. На его грудной клетке не светится серебряный крестик, как у Отца Теда, и до этого дошло только сейчас (Уилл сам носил крестик только иногда). Он служил тому, что скрывалось за маской святости. Дьяволу ли? Или какой-то своей, личной, извращенной религии? Казалось, он и был воплощением Дьявола. Его идеальная внешность, безупречные проповеди, гипнотическая харизма — все это было лишь красивым облачением для чего-то тайного, что затягивало внутрь, как чёрная дыра. На утренних службах Майкл говорил о смирении и молился за скудный осенний урожай. Каждое слово, произнесенное тем бархатным, убедительным голосом, было крючком, на который он цеплял беспомощные души прихожан. Они внимали, кивали, шептали «аминь». А Уилл, пряча следы на шее под высоким воротником, уже не мог воспринимать преподнобного, как человека, стремящегося быть подобным Господу. Мать окончательно слегла. Ее кашель стал хриплым, хлюпающим, глаза все больше времени смотрели в пустоту. Лекарь выписал сильные антибиотики, и Уилл отправился в аптеку, единственную в городе, больше похожую на лавку алхимика с рядами склянок и запахом сушеных трав. Пока аптекарь неспешно собирала рецепт, у прилавка столпились две женщины средних лет. Их приглушенные, но полные фанатичного восторга голоса заполнили тихое пространство. «…и слова его как бальзам на душу, право!» — вздыхала одна из них, поправляя косу. — «Когда он говорил о том, что наши тяготы — это испытание веры, я почувствовала, как груз с плеч свалился. Он-то понимает». «Понимает, понимает, — вторила ей другая. — Говорит, главное — довериться, смириться и молиться. И он выведет нас, вытащит из этой трясины бедствий. Двадцать три всего пареньку, а уже благославлен Богом. С ним я чувствую себя… в безопасности». Уилл, уткнувшись в стеллаж с банками, стискивал зубы. Безопасность. Двадцать три… ДВАДЦАТЬ ТРИ? Кем он себя возомнил? Никакой он не сын преподобному, и уж точно не “мальчик”. Это слово резануло его по живому. Он вспомнил темный зал. Вспомнил алтарь, боль в шее. Какая уж тут безопасность. Это была ловушка, замаскированная под спасение. Но странное дело — слушая этот восторженный лепет, Уилл не испытывал гнева. Вместо этого в нем росло острое осознание. Они видят лишь маску. А он видел то, что под ней. И с этим осознанием пришло другое, более страшное чувство. За те минуты на алтаре, под тяжестью тела, ощущая его шепот на коже, Уилл впервые за долгие годы не думал. Не думал о матери, чье дыхание с каждым днем становилось все тише. Не думал о ненавистном доме, о городе-тюрьме, о своей никчемной жизни. Он просто чувствовал. Полную власть другого человека над собой. И это было ужасно, но в то же время так… живо. Впервые за много лет он чувствовал себя по-настоящему живым. И эта жизнь оказалась слаще всех его прежних мечтаний о побеге. Решение созрело само, в тишине запутанных мыслей. Он хотел этого снова. Он нуждался. Как в воздухе. Как в доказательстве, что тот вечер не был сном. И он знал способ. Вечерняя служба в пятницу прошла для Уилла как и всегда. Сочувственные взгляды в его сторону, которые ему так надоели. Смесь запахов в горле. Он устал быть слабым. Устал, что все вокруг проявляют к нему жалость. Он вот-вот окажется сиротой. В этот вечер Уилл не молился. Он считал секунды. Когда последний прихожанин покинул церковь, Уилл свернул в узкий переулок, вместо того, чтобы пойти домой. Надо было убить время. На улице стояла глубокая, промозглая темнота, нарушаемая лишь слабым светом из окон. Комендантский час наступал на пятки. Уилл знал, что нарушает Статью 7. Осознанно, демонстративно. Он начал прогуливаться взад-вперед по пустым дорогам, намеренно громко шаркая ботинками. Поднял камешек, пнул его так, чтобы тот звякнул о железный водосток. Сердце колотилось, но он продолжал целенаправленно идти против правил. Уилл готов был идти в руки к самому зверю, поддаться ему, искупая вину. Он подошел к тому фонарю у ризницы. Подразнил тишину. Подразнил его. Смотри, я здесь. Я нарушаю. Приди. Накажи меня снова. Позволь мне хотя бы что-то почувствовать… Минуты тянулись, каждая — как вечность. Сомнения начали точить изнутри. А что, если он не выйдет? Если не заметит меня? И тогда, в кромешной тишине, сзади на него набросилась тень. Сильная, железная рука обхватила его рот, заглушив вскрик. Другая вцепилась в складки пиджака на груди. Его тянули за собой и он барахтался ногами, пытаясь зацепиться за шершавую землю, чтобы остановиться. Бесполезно. В какой-то момент его резко развернули и прижали спиной к холодной стене ризницы. Запах ладана, трав и холодной кожи ударил в нос. В лунном свете его лицо казалось бледно-голубым. Глаза горели. Как же он прекрасен. — Ты с ума сошел? — прошипел преподобный, его голос был низким, насыщенным злостью, в которой не было и тени церковной утонченности. Он прижимал Уилла к стене всем весом, их лица находились в сантиметрах друг от друга. — Ты специально. Знаешь же, что заметят. Ищешь нового наказания? Уилл, задыхаясь от захвата и от этой близости, не смог вымолвить ни слова. Их носы практически соприкасались, а в холоде ночи их смешанное дыхание казалось вдвое горячее. Он лишь смотрел в эти пылающие глаза, и в его душе ликовал темный победный восторг. Да! Да, я ищу! Видишь? Я здесь! Майкл, казалось, прочитал этот ответ в его взгляде. Уголки губ слегка дрогнули. От этого у Уилла внутри все перевернулось вверх дном. — Хорошо, — выдохнул священник, отстраняясь, но не отпуская хватки на пиджаке Уилла. — Поиграть решил, милый… Завтра, после вечерней службы. В то же время. Уилл кивнул, едва заметно. Голос снова спрятался в горле, но он чувствовал, как по его венам разливается тягучее тепло. «Хоть мне и страшно, но я всё равно буду играть, преподобный» — всплыла дразнящая фраза в голове у Уилла, но он проглотил ее вместе с комом паники. Майкл сделал шаг назад, убрал руки. Посмотрел на свои ботинки и пригладил смятую сутану. — Ступай. Пока я не устроил тебе «исповедь» прямо здесь. Уилл, пошатываясь, все еще прислоняясь к стене двинулся на шаг в сторону, затем на ещё один. Он повернулся и побежал по темной улице, не оглядываясь. Но не от страха. От переполнявших его чувств. Сердце стучало, как барабанная установка. Он добился своего. Он снова будет с ним наедине. Под предлогом наказания, разумеется. И всё-таки, как же легко эту непроницаемую глыбу было вывести из себя. А ведь на службах он был совершенно другим человеком. Дома, заперевшись в комнате, он прислонился к двери. Сполз вниз. Руки Майкла словно прожгли дыры на толстой ткани пиджака. В сердце сверкнул мимолетный проблеск страха. Это грех, — шептал ему остаток совести. Хотеть священника. Жаждать его прикосновений, даже если они несут боль. «Порой боль — это единственный язык, который понимает заблудшая душа. Единственный способ донести до нее свет.» Странное поведение священника доказывало Уиллу, что у него к нему особое отношение. Даже то, как менялся его голос, когда они были наедине… Но Уилл уже нашел ответ, который заглушал все сомнения: если священник тоже этого хочет… если он, служитель Бога, сам погружается в эту тьму и тянет его за собой… то кто же из них больший грешник? И есть ли вообще в этой игре понятие греха, или там, в темноте у алтаря, действуют совсем другие законы? Ночь выдалась беспокойной. Хрипы матери стали сухими, и каждый её вдох был похож на борьбу. Уилл просидел у её кровати до рассвета, вытирая с её губ пену и слушая, как жизнь медленно уходит из её тела хриплым, неровным свистом. Она мучилась. Он хотел, чтобы её мучения быстрее прекратились, потому что он также мучился. Это было чудовищно. Уилл ненавидел себя за эту мысль. Но он не мог ее вытравить. Парень уже давно не чувствовал себя любимым сыном, он всего лишь играл роль сиделки. Он любил её, безусловно любил. Ее колыбельные, маленькие яблочки, которые она тайно подкидывала ему в школьный рюкзак, новые книжки, на которые она еле наскребла денег с зарплаты, поцелуи на прощание и перед сном. Но это была уже не его мать. Это была пустая кукла, которая не способна делать что-то по дому, следить за участком. А колыбельные из детства со временем превратились в молитвенный бубнеж. Она так отчаянно хватается за жизнь, но её жизнь — единственное, что держит Уилла в самом ненавистном месте на Земле.