Самый сладкий грех

Прошла неделя с приезда преподобного Майкла, и город всё ещё пребывал в состоянии адаптации. Новый священник не принес с собой потрясений. Напротив, он казался воплощением порядка. Его проповеди были безупречны, его поведение — образцом смирения. Сутана всегда идеально выглажена. Холодное, непроницаемое выражение лица. Бледная кожа, на которой даже не выступал здоровый румянец. Чёрные кудри никогда не выбивались, как это обычно бывает с непослушными волосами. Каждое движение было четким и уверенным, будто спланированным заранее. Голос в течении проповедей ни разу не дрогнул. Он был идеалом. И от этого становилось только страшнее. Он не просто соблюдал Церковное Уложение — он вдыхал в его сухие статьи новую жизнь. Церковное Уложение Хоукинса — свод законов, которым подчинялось всё население города. Они сами же его и создали. Из столетия в столетие священнослужители вносили новые правила. И с каждым годом правила становились всё безумнее. Каждый ребенок заучивал основные статьи наизусть, как таблицу умножения. Уилл помнил их до сих пор, они выскакивали в голове в самые неподходящие моменты, как нервный тик. Статья 4. О тишине и благочинии. Запрещается производить громкие звуки на улицах и в жилищах после вечерней молитвы (21:00) и до утренней (06:00). Смех, пение, игра на музыкальных инструментах и иные проявления неумеренной эмоциональности вне стен собственного дома, а равно и в нём, ежели сие мешает соседям — грех гордыни и неуважения к покою ближнего. Статья 7. О часе отдохновения. Комендантский час для несовершеннолетних отроков и отроковиц наступает с закатом солнца. Для взрослых прихожан — с последним ударом колокола в 22:00. Нахождение на улице после сего часа без письменного благословения священнослужителя есть акт неповиновения Воле Божьей, выраженной через общину. Статья 12. О семье и долге. Чадо есть собственность и продолжение рода своего. Отъезд отрока или отроковицы из Хоукинса без родителей или их благословенного заместителя строжайше воспрещен. Если же родители изберут Хоукинс местом вечного упокоения, чадо обязано оставаться с ними до их кончины, дабы исполнить заповедь о почитании отца и матери. Бегство есть тягчайший грех предательства, караемый отлучением и изгнанием. Именно Статья 12 висела над Уиллом черной гирей. Его мать, слабеющая с каждым днем, была единственной причиной оставаться здесь. Он был прикован к ней и к этому городу невидимой цепью, скованной из церковного металла. В тот день Уилл задержался у аптеки, ожидая, пока приготовят новые микстуры для матери. На часах 21:30, улицы начали стремительно пустеть. Запахло страхом — страхом опоздать, попасть под статью. Наконец лекарства были готовы. Уилл ускорил шаг, свернул на улицу, на которой находилась ризница (помещение богослужебных облачений и утвари. Иногда там могли ночевать священники), прилагаемая к церкви. Обычно Отец Тед задерживался там после вечерних служб и следил за тем, чтобы до 22:00 на улицах было ни души. Затем и вовсе засыпал. Однако из-за болезни он на время переместился в личную хижину на окраине города. Как раз дорога через ризницу вела к дому Уилла. Он почти летел, глядя себе под ноги, когда чуть не столкнулся с ним. Он стоял под фонарем, который скудно освещал лишь нижнюю часть его фигуры, оставляя лицо в тени. Сутана сливалась с темнотой, и только белый прямоугольник колоратки мерцал призрачным пятном. — Сын мой, — голос был тихим, он разрезал вечернюю тишину, как нож масло. — Не поздновато ли ты выбрался на прогулку? Статья 7. Уилл замер, стиснув пакет с лекарствами. Сердце забилось где-то в горле. — Я… забирал лекарства для матери. В аптеке задержали. — Я знаю, — сказал Майкл так, будто они были знакомы вечность. — Миссис Байерс. Женщина, отмеченная дьяволом. — Она не… она просто больна. Он сделал шаг из тени, и свет фонаря упал на его лицо. Оно не выражало ни снисходительности, ни гнева. Пустота. Но в глубине темных глаз будто что-то зашевелилось. Интерес. — Уилл Байерс, — произнес священник, и от того, как он сказал его имя, по спине Уилла пробежал ток. — Я наслышан. Однако я не согласен с обществом. Я не считаю её избранной тьмой. Господь избрал её. И он заберет её к себе, чтобы заботиться о ней в своей обители. В этот момент Уилл будто забыл все слова на свете. Для него это прозвучало лицемерно, ибо уже несколько лет народ считает его мать проклятой. И это первый человек, который сказал обратное. — Уилл. Сын мой. Я хочу задать тебе вопрос. — серьезно сказал он. — Разумеется, преподобный. — Объясни мне. Неужели трещина в витраже важнее проповеди? Внутри все окаменело. Насколько наблюдательным был этот человек. — Ты же знаешь, что неслушание проповедей равняется противостоянию слову Божьему. Уилл почувствовал, как кровь отливает от лица. Он думал, что его маленькое неповиновение невидимо. — Я внимательно слушаю все Ваши проповеди, просто… мне легче, когда я концентрируюсь на чем-то, — выдавил он, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Да? — удивился Майкл. Уголок его рта дрогнул в улыбке на миллиметр. Уилл не мог сказать правду. Что смотрит на трещину, чтобы отвлечься от образа преподобного у алтаря. — Чистый луч света. Интересный выбор для созерцания. Он приблизился еще на шаг. Расстояние между ними стало непозволительно малым, нарушающим железную статью о неприкосновенности. Уилл почувствовал на коже его горячее дыхание, но при этом от самого преподобного исходил холод, смешанный с запахом ладана и чайных трав. — Твоя мать, — продолжил Майкл, его взгляд будто просверливал Уилла насквозь, видя не только его, но и темный дом, и больную женщину у камина, и ядовитую мысль о свободе. — Ее разум затуманен. И её вера проста, как у ребенка. А ты, Уилл? Во что веришь ты? Вопрос отдался эхом в прохладном воздухе. Это была ловушка. Любой ответ мог быть грехом. Признание в неверии — кощунство. Ложь о набожности — лицемерие. — Я… соблюдаю Уложение, — прошептал Уилл, отводя глаза. — Уложение, — повторил Майкл, и в его голосе прозвучала едва уловимая, леденящая душу нотка. — Да, статьи, правила. Они создают порядок. Но вера… вера рождается не из статей, Уилл. Последнее слово он произнес почти лаская языком буквы. И в этот момент их взгляды снова встретились. Глаза закололо. Искра, пробежавшая по натянутой струне запрета. Это выглядело как признание того, что Майкл видит его — не благочестивого прихожанина, а того, кто смотрит на трещину в витраже, мечтая сбежать. — Тебе пора, — вдруг резко оборвал Майкл атмосферу, его лицо снова стало непроницаемой маской священника. — Комендантский час. И матери твоей нужны лекарства. Он отступил назад, растворяясь в тени. — Да пребудет с тобой порядок, сын мой, — произнес он формально, как будто пару секунд назад не обжигал своим дыханием щеки. Уилл кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и почти побежал по темной улице. Его пальцы впивались в пакет. В ушах гудело. Он нарушил десяток статей за эти пять минут. И его не наказали… Ему позволили остаться незамеченным. Дома, давая матери лекарство, он дрожал. Не от холода, а от смеси страха и возбуждения. Преподобный Майкл не был просто священником. Он был тем, кто проникал взглядом в душу и читал все твои грехи. Кто видел трещины. И, возможно, сам был самой большой трещиной во всей этой устоявшейся системе. Лежа в постели, Уилл смотрел в темноту и чувствовал на коже призрачное прикосновение того оценивающего взгляда. Закон был клеткой. Но в темных глазах преподобного Майкла он увидел намек на выход из неё. Опасный, но такой манящий.