Самый сладкий грех

Прошло два дня. Два дня, в течение которых Уилл не мог различить сон от яви. Каждое утро он просыпался с одним и тем же образом перед глазами: бледное лицо в свете фонаря, темные глаза, в которых плескалось что-то нечитаемое, и тепло дыхания на своей коже — там, где его быть не должно. Утренняя служба в среду была особенно долгой. Мутный свет, едва пробивающийся сквозь кровавые витражи, казался сегодня нагнетающим. Воздух был тяжелым и влажным, а в лёгких оседал пар от восковых церковных свечей. От смешанного запаха пота и ладана начинала кружиться голова. Уилл сидел на своем месте рядом с матерью, но его взгляд не был прикован к трещине в стекле. Он был прикован только к Нему. Преподобный Майкл стоял у алтаря, читая проповедовать монотонным голосом. Каждое движение было отточенным, лишенным малейшей неловкости. Когда он поднимал Уложение, мышцы на его запястьи плавно напрягались под черной тканью. Когда он склонял голову в молитве, темные волосы мягко падали на лоб. Уилл ловил каждый жест, каждое моргание, каждую микроскопическую деталь. Он представлял... Это было безумно, но он представлял, как та самая рука, держащая сейчас увесистую книгу, касается его щеки. По-настоящему. Прохладными, твердыми пальцами, которые оставят на коже жгучий след. Он представлял, как те губы, произносящие сейчас библейские тексты, шепчут его имя. Или же что-то запретное. Грязное слово, которое не прописано в Уложении. Он жаждал встречи взглядов. Жаждал, чтобы Майкл снова увидел его в этой толпе, выделил, как тогда. Но сегодня преподобный был отстранен. Его взгляд скользил по прихожанам, но ни на ком не задерживался. И от этого внутри закипала нелепая, детская обида. Посмотри на меня. Хотя бы раз. Но взгляды так и не встретились. Когда служба окончилась и толпа медленно поползла к выходу, Уилл, поддерживая мать, искал глазами миссис Эдисон, соседку, которая иногда помогала. И вдруг он увидел ее мужа, Томаса Эдисона. Тот стоял у колонны, будто пытаясь слиться с камнем. Лицо его было землисто-серым, под глазами лежали фиолетовые, отечные тени. Такие бывают только от глубокого недосыпа. Либо от ударов… Его глаза, обычно спокойные и усталые, теперь метались по залу, цепляясь за лица, за углы, за тени, — в них читался животный страх. Губы были сжаты в белую ниточку, а на открытом участке шеи, выше воротника, Уилл мельком заметил темно-багровую полосу, похожую на след от веревки. Он знал этого человека. Томас был тихим, добрым стариком, который по отечески любил Уилла и помогал ему с хозяйством. Что они с ним сделали? Найдя миссис Эдисон, Уилл аккуратно передал ей руку матери. — Миссис Эдисон, не могли бы вы провести её. Мне нужно поговорить с преподобным. — Конечно, Уилл, — женщина кивнула, но ее взгляд был отрешенным. Она не смотрела на мужа, стоящего в десяти шагах. — Миссис Эдисон… с дядей Томасом все в порядке? — тихо спросил Уилл, наклоняясь к ней. Женщина вздрогнула, как от ожога. Ее пальцы судорожно сжали руку миссис Байерс. — Нельзя, — прошептала она, и в ее голосе звучал тот же страх, что был в глазах ее мужа. — Нельзя говорить. Он… он был на мужском собрании после вечерней службы. Нам запрещено об этом говорить… — Она резко оборвала себя, потянула мать Уилла за собой. — Иди, Уилл. И главное… Молись. Она почти побежала к выходу, увлекая за собой его мать. Томас Эдисон, заметив движение жены, судорожно рванулся за ней, оглядываясь через плечо, словно за ним гнались. Уилл остался стоять посреди опустевшего зала. В ушах гудело. Мужское собрание. Он слышал об этом. Это была закрытая практика для глав семейства. На собраниях отмаливали особо жестокие грехи, которые заслуживали публичного покаяния. Говорили, что после таких исповедей мужчины возвращались тихими, послушными. Их превращали в тряпки на недели, а то и месяцы. Но Уилл никогда не видел последствий так близко. Или же раньше и вовсе не было. С появлением нового священника точно что-то изменилось. Его ноги понесли его сами, вопреки всякому здравому смыслу. Не к выходу. Вглубь церкви, к двери, ведущей в личную ризницу священника. Несколько лет назад все вещи отсюда решили перетащить в новую ризницу, отделенную от церкви. Теперь это место было обыкновенным личным кабинетом. Его сердце бешено колотилось. Он должен знать. Дверь в небольшой кабинет была приоткрыта. Преподобный Майкл стоял у узкого окна, спиной ко входу. Черная сутана облегала его плечи и спину, подчеркивая стройность. — Входи, Уилл, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, будто он ждал. Уилл переступил порог. Воздух здесь пах старой древесиной и уже знакомым ароматом чайных трав. — Преподобный… я видел сегодня своего соседа, Томаса Эдисона. И он.. он… Майкл медленно повернулся. Сначала Уилл увидел его профиль с грубым, но красивым носом. Его лицо было спокойным, даже усталым. — И что же ты видел, сын мой? — Он… он выглядел ужасно. Как будто его… — Уилл запнулся, не решаясь выговорить слово. — Наказали? — закончил за него Майкл. Он подошел к столу, взял в руки тяжелое, кожаное Уложение, пролистал его не глядя. — Томас Эдисон нарушил не одну статью, Уилл. Он нарушил десяток. Сомневался в решениях общины. Сеял семена раздора в своем доме. Позволял жене вольности в мыслях. Это всё — раковая опухоль для такого организма, как наш Хоукинс. Он поднял глаза. По коже прошелся мороз. — И он понес положенное искупление. Чтобы очиститься. Чтобы его душа, израненная грехом, могла зажить. — Какое искупление? — выдохнул Уилл. Его голос звучал чужим. Майкл наклонил голову, изучая его. — Ты спрашиваешь из любопытства? Или из… беспокойства? Может, ты боишься, что однажды тебе тоже придется предстать перед судом и искупить свои собственные темные мысли? Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Этот взгляд снова видел его насквозь. — Я… я просто хотел понять. — Понимание приходит с опытом, — тихо сказал преподобный. Он закрыл Уложение и сделал шаг к Уиллу. Теперь расстояние между ними было ещё меньше, чем в тот вечер, под фонарем. — Некоторые истины слишком тяжелы для чистого разума. Он произнес это с такой сухой отстраненностью. Как учитель ученику. — Он… он будет в порядке? — прошептал Уилл. Ему почему-то стало страшно, но он не хотел отстраняться. — Он будет послушен. Он будет верен. Он будет счастлив в своем смирении, — ответил Майкл. И вдруг в его глазах мелькнула та самая искра, которой так жаждал Уилл во время службы. Необъяснимая вспышка. — Порой боль — это единственный язык, который понимает заблудшая душа. Единственный способ донести до нее свет. Он обвел взглядом лицо Уилла, которое находилось в десяти сантиметрах от него. Медленно, оценивающе. — Тебе нечего бояться, Уилл. Пока ты соблюдаешь правила. — Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала нежно. Опасно нежно. — Пока ты остаешься послушным мальчиком. Уилл не нашелся, что ответить. «Сколько тебе лет, чертов преподобный, раз ты позволяешь называть меня “мальчиком”?» — пронеслось в голове. Но он только кивнул, ощущая, как по спине струится ледяной пот. Он вышел из кабинета на холодные плиты притвора. Было трудно перевести дыхание, хотя Уилл не понимал, что заставило его так перенервничать. Преподобный Майкл не был просто священником. Его правосудие было тихим и беспощадным. Уилл видел это в глазах Томаса Эдисона. И теперь он знал, на что способен человек, стоящий у алтаря. Он шел домой, опустив голову вниз, погрузившись в свои мысли. Ветер дул в лицо. Внутри росло проклятое любопытство. Каков он, тот самый «язык», который понимают заблудшие души? И что почувствовал бы он, Уилл, если бы однажды… заговорил на нем?