Никто не просил

      Когда Хёнджин забирает его из больницы, Феликс молчит: он в ярости. Он бы вообще не сел в эту проклятую машину, если бы у него был выбор.       Выбора у него нет — так же, как нет при себе денег на такси или хотя бы на метро, как нет и сил, чтобы идти домой пешком. Поэтому он до боли сжимает челюсти, прожигает взглядом пространство и молчит, задыхаясь от злости. И садится к Хёнджину в машину.       Хёнджин молчит тоже. Полчаса они едут в удушающей тишине — Хван даже радио не решается включить. Кажется, что он боится издать лишний звук: того и гляди, Феликс взорвётся.       И Хван даже не представляет, как он прав. Все двадцать минут невыносимой поездки Феликс снова и снова взрывается изнутри, осыпаясь пеплом.

***

      Феликс вынужден заговорить на третий день:       — Ты здесь поселился навечно? — цедит он, застав Хёнджина на кухне. — Как долго ты собираешься жить у меня?       — Столько, сколько нужно, — Хёнджин помешивает кофе и даже бровью не ведёт. Хотя Феликс успел увидеть, как мелькнул огонёк в глазах: Хван в самом деле на что-то надеется.       — Ты не сможешь караулить меня вечно, — напоминает Феликс.       — Смогу. Если потребуется вечно, то я готов. Сварить тебе кофе?       Феликс раздражённо рычит и вылетает с кухни, грохнув дверью. Он не хочет кофе. Он не хочет видеть Хёнджина в своём интерьере. Он ничего не хочет.

***

      — Поешь, — тарелка с бульоном опускается на прикроватный столик — прямо у Феликса перед носом. Феликс показательно отворачивается в другую сторону. Живот сводит судорогой: он давно нормально не ел, а дурацкий бульон сводит с ума одним своим запахом. Но он скорее умрёт от голода, чем примет от Хвана еду.       Хван виноват, что он здесь. Пусть любуется плодами своего труда. Взять бы да в самом деле умереть от голода — ему назло!       Тяжёлый вздох оседает за спиной, и Феликс надеется, что чужое терпение наконец-то закончилось: вот сейчас хлопнет дверь, и Хёнджин наконец-то уйдёт.       Хёнджин не уходит. Кровать прогибается под тяжестью чужого веса, и на пару секунд Феликс чувствует, как накаляется воздух рядом с его плечом — чья-то ладонь на несколько секунд зависает в нерешительности, но так и не прикасается.       Вслед за ещё одним тяжёлым вздохом Хёнджин говорит:       — Я оставлю тарелку. Поешь, когда сможешь.       Тяжесть пропадает, раздаётся несколько бесящих шаркающих шагов — он никогда не умел ноги поднимать! — и в самом конце тихо:       — Пожалуйста, — перед тем, как закроется дверь.       Запах бульона в замкнутом помещении действительно сводит с ума. Ближе к ночи, когда никто не может увидеть, Феликс поспешно проглатывает пару ложек — как мелкий воришка. Он ненавидит себя за эту слабость, душит в себе слёзы и оставляет большую часть бульона в тарелке: Хёнджин не заметит, что он ел.       Но как же стыдно.

***

      После фальшивого разговора с мамой Феликс кладёт трубку и слышит:       — Ты рассказал ей?       Хёнджин подслушивал — и так не утихшая злость вскипает ещё сильнее.       — Нет. Как ты себе это представляешь?! — шипит Феликс, обернувшись. Хёнджин, прислонившись к дверному косяку, смотрит на него так взволнованно, что аж тошнит. Что это за волнение, которое заставляет нарушать личные границы? Он влез в его разговор с мамой, влез в его квартиру и влез в его нежелание жить!       — Если бы я не успел, ей бы сообщили, — напоминает Хёнджин. — Ты себе это как представлял? Или это уже была бы не твоя проблема?       Феликс в слепой злобе швыряет в него первым попавшимся предметом — скомканным полотенцем, которое валялось рядом на кровати. Вреда никакого: Хёнджин его ловит и продолжает смотреть этим своим обеспокоенным взглядом, от которого невыносимо на душе.       — Убирайся! — рычит Феликс, сотрясаясь от рыданий. Он бешено мечется взглядом из стороны в сторону, надеясь метнуть ещё что-то, но, как назло, под рукой только телефон. До больницы он был фанатом минимализма — мелочей в его комнате нет.       — Ликси… — звучит сдавленный голос от двери. Размытое от слёз пятно хочет приблизиться, но Феликс не хочет:       — Оставь меня в покое! — кричит он, метнувшись вперёд. Феликс замахивается и пытается нанести удар, но промахивается и чуть не падает с кровати: его успевают поймать крепкие руки. — Я не просил меня спасать! — Феликс бешено мечется в чужих руках, но он слишком слаб: недостаток еды и постоянное лежание на кровати совсем лишили его сил. Хёнджин в секунду скручивает его и каменными тисками прижимает к себе.       Феликс всё ещё не хочет: он вырывается, рычит и наносит удары вслепую, пока всё его разочарование выливается Хвану в футболку.       — Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! — повторяет Феликс отчаянно, пока Хёнджин молчаливо рядом.

***

      Хёнджин не уходит, но его становится меньше. Он перестаёт нарушать личное пространство Феликса, его почти не видно и не слышно. Однако каждое утро Феликс находит на пороге своей комнаты завтрак, а по ночам видит свет, падающий на стену от экрана ноутбука: наверное, Хёнджин работает. На что-то ведь они живут уже несколько недель?              Феликса это злит ещё больше: он чувствует себя должным. Перед больницей он уволился, в магазин не ходит, доставки не заказывает, коммунальные услуги тоже не оплачивает. Стало быть, работающий свет и возникающая еда оплачены Хваном. Это раздражает.       Хвана никто не просил, но он продолжает играть в героя.       Феликс не выдерживает.       — Зачем ты здесь?! — выпаливает он, ворвавшись в гостиную. Хёнджин от неожиданности нелепо подпрыгивает на диване и, повернувшись, смотрит на Феликса с тем же раздражающим блеском надежды в глазах. В комнате темно: на дворе ночь, только экран ноутбука и светит — но Феликса не обмануть: он знает этот взгляд.       — Чтобы помогать тебе, — отвечает Хёнджин.       — Мне не нужна помощь! — вскипает Феликс. — Я не просил!       — Друзей и не надо просить, Феликс. Разве не так? Ты без работы, ты ещё слаб после больницы, и я… — Хёнджин вовремя тормозит, прикусив губу, но Феликс прекрасно слышит не прозвучавшие слова.       — Что? — язвит он. — Боишься, что я попробую сделать это снова? Что заморю себя голодом или перережу себе вены? Хочешь быть рядом, чтобы снова успеть откачать?!       Хёнджин молчит, и Феликс знает — это правда.       — Почему ты это сделал, Ликси? — севшим голосом спрашивает Хёнджин. Феликсу не по себе: чужие глаза в темноте блестят, а Феликс знает: Хван давил в себе этот вопрос много недель. Этот вопрос читался в его взгляде ещё тогда, когда Феликс пришёл в себя на больничной койке и расплакался от осознания, что не вышло. Этот вопрос звенел в тишине, пока Хёнджин вёз его домой. Этот вопрос был в каждой порции еды и в каждом оплаченном счёте.       Почему, почему, почему?

***

      Врач, который регулярно приходит покопаться в его голове, не помогает. Хёнджин, продолжающий упрямо существовать рядом, не помогает. А Феликс и не хочет — не хочет никакой помощи, не хочет ничего. Это упрямое тело хочет есть, упрямое тело начинает неприятно чесаться без душа, упрямое тело засыпает и просыпается. Феликс бесится, но ему приходится с этим мириться, потому что урчание в животе, чесотка и слабость раздражают.       — Феликс!       Блондин оборачивается на голос: Хёнджин стоит в дверях кухни бледный, как привидение. Его глаза горят животным ужасом, и Феликс не сразу понимает, почему.       — Пожалуйста, положи нож, Феликс, — осторожно просит Хёнджин, нервно дыша.       Феликс с непониманием смотрит на нож в своей руке, который схватил, чтобы отрезать кусок хлеба: проклятый организм снова воет, требуя еды. А ещё через две секунды Феликс осознаёт.       — Я не собирался, — угрюмо бросает он, вытаскивая хлеб из шкафа. — Просто хотел… — он проглатывает слова, не желая признаваться в тупой человеческой слабости.       — Хотел — что?       — Перекусить! — Феликс раздражённо кладёт нож на столешницу и, оттолкнув Хёнджина, уносится в комнату.       Хван вечно его караулит — теперь он постоянно видит это. Хёнджин обеспокоенно стучит в дверь, если Феликс задерживается в ванной. Хёнджин опасливо косит в его сторону глазами, когда он берёт в руки ножницы, бритву или что-то подобное. Хёнджин попрятал, кажется, все лекарства в доме и выдаёт их Феликсу лично в строгом соответствии с рецептом врача.       Феликс бесится, что его так опекают. Будто он может…!

***

      — Ты можешь съехать, — безапелляционно заявляет Феликс, ворвавшись в гостиную. Он зол, ему стыдно, потому что он ужасно слаб. — Я всё равно не сделаю этого, — сквозь зубы добавляет он. — Я не смогу, — поджав губы, Феликс опускает взгляд в пол, ненавидя себя за слабость и Хёнджина за доброту.       — Однажды смог, — напоминает Хёнджин. Феликс видит на его лице отражение всё того же страха: Хван боится, что Феликс взорвётся. И не зря.       — Вот именно! — Феликс срывается — весь. — Однажды! Я не смогу сделать это ещё раз! Не смогу снова переступить через себя, — он захлёбывается нахлынувшим разочарованием и болью, валится на колени и сотрясается от рыданий. — Не смогу набраться смелости, не смогу снова обречь на это маму и…       …тебя.       Феликс страшно зол на Хёнджина. Раз в жизни он позволил себе принять эгоистичное решение — решение оборвать эту жизнь. Один раз он закрыл глаза на чувства других: на чувства мамы, на чувства Хёнджина. Один раз сосредоточился на себе, пожалел себя — и Хёнджин всё испортил. Вся его моральная борьба оказалась напрасной, и он вынужден снова терпеть эту проклятую жизнь.       Феликс впивается зубами в нижнюю губу, чтобы боль отрезвила, но это не помогает: он лишь чувствует металлический вкус на языке, но боль глубже, внутри, горит пожаром в грудной клетке, пока он задыхается от ненависти и жалости, от стыда за собственное слабоволие.       — Зачем ты это сделал?! — кричит он, обхватив голову руками. — Кто тебя просил?! Я не хотел жить, не хотел выносить всё это. Я не могу!       Голову и грудь словно сдавливает тисками, Феликсу тяжело дышать, и он слепо надеется, что попросту задохнётся в рыданиях. Он так ненавидит себя, ненавидит жизнь и всё то, что она таит и несёт в себе, так хочет, чтобы это всё прекратилось.       Тиски обретают физическую форму, когда Феликс понимает, что Хёнджин сковал его железной хваткой и прижимает к себе, удерживая от… чего-то.       — Я слабак, — рыдает Феликс. — Я не справляюсь с этой жизнью. Зачем ты вытащил меня обратно?!       Феликс давил в себе этот вопрос с той секунды, как открыл глаза на больничной койке.       Зачем, зачем, зачем?

***

      Однажды Хёнджин говорит:       — Феликс, моему приятелю нужен помощник. В студию звукозаписи. Ты не хотел бы…? — и смотрит этим дурацким взглядом, полным робкой надежды. Феликс терпеть не может этот взгляд.       — Что, отпустишь меня из дома одного? — мрачно ухмыляется Феликс. — Не боишься, что я брошусь под автобус? Или с моста спрыгну? Или ты собираешься меня за ручку на работу водить и встречать по вечерам?       — Ну зачем ты так… — надежда стремительно тухнет. — Я же хочу помочь. Тебе нравилось заниматься музыкой. Я просто подумал, что ты… — Хёнджин опускает заблестевшие глаза в пол и запинается. — Тогда… Что ты совсем потерял смысл в своей жизни. Было бы неплохо его найти. Найти что-то, что тебе действительно нравится. Понемногу наполнять жизнь чем-то приятным. Ликси, — мягко говорит он, — смерть — единственное, что нельзя исправить. Всё остальное посильно. Просто нужно начать с малого.       — Кому нужно? — спрашивает Феликс резко. — Мне — не нужно. Это тебе нужно, чтобы я воскрес. Чтобы я жил, дышал, ел, ходил на работу. Как будто в самом деле можно притвориться, что ничего не было.       — Не притвориться, а просто попытаться идти дальше. Шаг за шагом. Не отклоняй сразу, просто подумай, ладно? — умоляюще просит Хёнджин. Феликс ненавидит этот взгляд: он не решается сказать прямое нет и позорно сбегает в комнату.

***

      Утром Феликс обнаруживает по всей квартире робко мерцающие гирлянды и небольшую ёлочку на кухонном столе.       — Подумал: тебе понравится, — тихо говорит Хёнджин за спиной. — Раньше Рождество много значило для тебя.       — Уже… — Феликс неверяще смотрит на ёлку, — разве уже Рождество?       — Да.       В глазах почему-то начинает предательски щипать, а в носу — мерзко щекотно.       Прошло столько недель с его попытки уйти — а он всё ещё здесь. Он и не думал, что в его жизни случится новое Рождество, а оно — вот, пожалуйста. Буквально свалилось на голову и пришибло. Вместе с Хёнджином, который упрямо торчал рядом все эти недели и за ночь украсил квартиру, будто в его жизни в самом деле есть место чему-то настолько светлому и семейному, как Рождество.       — Зачем ты это делаешь? — снова спрашивает Феликс, чувствуя, как капли щекочут лицо. — Зачем борешься за меня, когда у меня у самого нет ни сил, ни желания бороться? Мир ничего не потерял бы, если бы я исчез, — горькая правда снова душит, и Феликс опять, опять плачет, сжавшись. — Я никому не был нужен. На той работе меня ненавидели, на мои навыки другим работодателям было плевать, у меня ничего не получалось с музыкой, не получалось завести друзей, не получалось даже просто жить скучную серую жизнь. Я даже с ней не справлялся.       Феликс не хотел говорить Хёнджину ничего из этого, но слова льются из него вместе со слезами.       — Я никому никогда не был нужен, — сипит он. — Никому, кроме мамы и тебя. Так зачем мне было жить?       Феликс понимает, что снова упал на колени, лишь тогда, когда ладони упираются в пол. Хёнджин и его тепло осторожно опускаются рядом, мягкое прикосновение скользит по спине, пока сухие губы оставляют горячий след на виске.       — Но ведь твоя мама и я — это уже кто-то, правда? Ликси, ты всегда нужен был нам, — бормочет Хёнджин. — И нужен будешь.       — Ты не сможешь нянчиться со мной вечно, — напоминает Феликс, пока пол покрывается крапинками его слёз. — Не сможешь вечно жить у меня и оберегать, вечно поддерживать во мне хоть какой-то смысл. У тебя есть своя жизнь, своя работа. У тебя должны быть другие друзья и семья. Через год ты бы и не вспомнил о моём уходе, — Феликс трясётся, пока Хёнджин держит его в объятиях.       — Это неправда. Я бы никогда не простил себе твой уход. Как не могу простить и сейчас, что ты умирал внутри, а я не видел.       — Я этого не стою! — отчаянно возражает Феликс. — Я просто маленький, слабый, ненужный комок…       — Не говори так, — перебивает Хёнджин. — Ты маленький, но сильный, светлый и очень нужный, Феликс. И я хочу прожить свою жизнь с тобой, хочу, чтобы ты был моей семьёй. И если в тебе нет сил бороться, я готов делать это за тебя. Только, пожалуйста, не пытайся больше уйти, — голос Хёнджина вдруг тоже надламывается, и Феликс крошится на осколки.

***

      Что-то происходит внутри. Пока Хёнджин заваривает ему чай, чтобы успокоить, Феликс смотрит на ёлочку, и в голове всплывает история о Рождестве. Он любил её с самого детства. Феликс вспоминает, как Мария и Иосиф были вынуждены бежать, чтобы спасти Младенца. Два человека — против всего мира.       Гирлянда медленно загорается, и Феликс чувствует то, чего не чувствовал многие месяцы — внутри него тоже что-то загорается. Крошечный огонёк, маленькая рождественская свеча мерцает в груди — давно забытое желание жить.       Могут ли мама и Хёнджин помочь ему найти в себе смысл? Два человека — против его внутреннего кошмара?

      Феликс не знает. Но впервые чувствует что-то похожее на надежду.