Никто не просил

      Оставлять Феликса без присмотра страшно до дрожи в руках. Хёнджин боится лишний раз повернуться к Феликсу спиной, ему даже моргнуть страшно — этого мгновения может хватить на… что-то непоправимое.       А хуже всего — когда Феликс прячется за захлопнутой дверью. Когда он запирается в ванной, у Хёнджина болят уши: так сильно он напрягает слух, чтобы услышать за бегущей водой чужое копошение. Когда Феликс закрывается в комнате, Хёнджин, кажется, не дышит часами — лишь бы слышать, что окно по-прежнему надёжно закрыто, а чужое дыхание не оборвалось. Сам Хёнджин обосновался в гостиной, дверь которой всегда нараспашку: он должен быть наготове. Никаких преград. Просто на всякий случай.       Он понимает, что перегибает. Если Феликс захочет попытаться снова — он это сделает, и Хёнджин его не удержит.       И всё же…       Тупая надежда не даёт съехать и пустить всё на самотёк. Феликс должен знать, что нужен ему. Пусть лучше бесится, рычит, презирает — но пусть только видит, физически видит, что он не один против мира. Хёнджин с ним.

***

      Закрытая дверь пугала — открытая дверь приводит в ужас.       — Я тут подумал… Насчёт студии звукозаписи. Я хочу попробовать, — неуверенно говорит Феликс через несколько дней после Рождества. Он неловко ёрзает в дверном проёме гостиной и смотрит себе под ноги, пряча руки за спиной — он делал так всю жизнь, когда волновался.       Всю свою совсем короткую жизнь, которую хотел оборвать.       Надежда вспыхивает в Хёнджине — и порождает новые страхи. Феликс хочет выйти из дома. В огромный мир, где будет масса способов лишить себя жизни. Желание замотать Феликса в одеяло, положить под бок и никогда не спускать с него глаз мутит, заставляя руки нервно дёрнуться, но Хёнджин вовремя себя осаждает: он не имеет права.       Рано или поздно Феликсу придётся выйти из дома и продолжить жить, а ему, Хёнджину, придётся в него поверить.       Если Феликс действительно заинтересовался работой в студии — это хороший знак, маленький шажочек к его восстановлению. Ему остаётся лишь верить, что Феликс не ищет предлог сбежать из дома, чтобы зоркий глаз не пресёк вторую попытку уйти.

***

      В первый день Хёнджин, конечно, отводит Феликса в студию сам (и встречает тоже): нужно ведь показать ему дорогу, познакомить с Крисом, придать позитивный настрой… Хотя сам жуть как нервничает.       Он потратил не один час, гадая, нужно ли предупредить Криса о произошедшем, но в итоге так и не решился. Феликс бы не хотел, чтобы с первого дня работы на нём стояло клеймо неудавшегося самоубийцы. Кристофер — славный парень, ничего из ряда вон выходящего он не сделает, и Хёнджин надеется, что в нём Феликс обретёт ещё одного друга, а в его студии — ещё одну причину зацепиться за жизнь.       Очень надеется.       С утра Феликс молчалив и взволнован. Когда Хёнджин уходит из студии, Феликс смотрит на него так, будто теряет последнюю опору. Кажется, они не расставались уже много недель — с тех пор, как Хёнджин забрал Феликса из больницы. В груди у самого Хёнджина неприятно скребёт, страх душит горло, но он знает, что это необходимо: Феликс должен потихоньку возвращаться к жизни.       Руки трясутся весь день: хочется написать или позвонить, чтобы узнать, как там Феликс и всё ли с ним в порядке. В итоге он приходит к студии почти на час раньше и нарезает круги вокруг здания, нервно пиная камешки под ногами — настолько его сжирает тревога.       Феликс выглядит… нормально. В его взгляде читается облегчение, когда он видит Хёнджина, но в целом… Будто бы всё в порядке. Феликс едва заметно улыбается Крису, прощаясь с ним до следующего дня, а на неловкий вопрос Хёнджина тихо говорит:       — Лучше, чем я боялся. Крис, кажется, приятный человек?       А внутри Хёнджина страх продолжается бороться с надеждой.

***

      — Хёнджин, сколько я должен тебе?       Феликс, как всегда, возникает в гостиной призраком, и Хёнджин вздрагивает. Феликс смотрит на него с пугающей решительностью в глазах.       — О чём ты? — он хмурится.       — О деньгах. Я же не дурак. Еда, электричество, лекарства — сколько ты потратил на всё это? — Феликс хмурится в ответ, словно готовится в очередной раз ругаться.       — Не имеет значения. Я не собираюсь брать с тебя деньги за заботу. Даже не думай об этом.       Феликс действительно был готов: он тут же срывается.       — Это не забота! — возражает он. — Это полноценное содержание! Я несколько месяцев сидел у тебя на шее и хочу всё вернуть!       Хёнджин упрямо молчит, глядя в полыхающие гневом глаза. Феликс в самом деле думал, что он возьмёт с него что-то? Феликс вообще представляет, насколько бесценна его жизнь?       — Раз уж я теперь, вроде как, работаю, я буду переводить тебе часть зарплаты. Это немного, но…       — А я живу в твоей квартире, — напоминает Хёнджин. — Считай, что мы в расчёте.       — Ты ужасно упрямый! — рычит Феликс. — Я всё равно это сделаю! — последнее слово заглушается хлопнувшей дверью, а Хёнджин устало вздыхает.       Разумеется, никаких денег он с Феликса не возьмёт. Ему достаточно платят за дизайн-проекты, чтобы средств хватило. И ему достаточно сильно дорог Феликс, чтобы он продолжал заботиться о нём и дальше. Деньги — то немногое, чем Хван может ему помочь. Лишь бы Феликс справился.

***

      Феликс, 17:21:       спасибо за дружбу, Хёнджин       Хёнджин ненавидит это проклятое сообщение, но перечитывает снова и снова, благодаря небеса за то, что Феликс решил его отправить. Хван не знает, как так вышло, но помнит, что плохое предчувствие охватило его с головы до ног — раньше, чем он увидел текст. Он помнит, как подорвался, бросив проект; помнит, как молился, чтобы всё было в порядке и он лишь себя накрутил.       В порядке не было. Не накрутил.       Когда Феликс не открыл дверь, он схватился за запасные ключи — Феликс передал их ему незадолго до отпуска, чтобы Хёнджин ходил цветы поливать. К счастью, Хёнджин не вернул их вовремя.       Дверь перед ним как наяву, а руки снова трясутся, пытаясь попасть ключом в скважину. А Феликс…       Хёнджин вздрагивает и просыпается, обливаясь холодным потом. На экране ноутбука горит незавершённый проект, собственное дыхание слишком громко оседает в ушах, а Феликс… Феликс просто спит в своей комнате. Живой.       Наверное, он издал какой-то звук, когда вынырнул из кошмара.       — Хёнджин? — озадаченный голос звучит со стороны дверей: Феликс опять подкрался бесшумно. — Всё хорошо?       — Да, — бормочет Хёнджин, пытаясь унять сердцебиение. — Всё хорошо, — неверяще повторяет он.       Феликс жив. Хёнджин на всякий случай оборачивается и надеется, что глаза его не обманывают. Феликс с покрасневшей правой щекой и намагниченными волосами смотрит на него с тенью беспокойства. Стоит. Дышит. Разговаривает. Живёт.

***

      Поскольку теперь днём Феликс на работе, у Хёнджина появляется время: несколько часов в день можно не караулить. Работает он всё равно по ночам, ведь кошмары мешают спать, так что… Мысль сходить к психотерапевту не кажется такой уж бесполезной.       Тяжело безумно. Делиться чужой личной историей, чтобы объяснить свою, кажется неправильным. Но он слишком устал тонуть в страхе и бесконечном чувстве вины.       — Я не видел, как ему плохо, хотя сигналы были, — бормочет Хёнджин, понимая, что вот-вот расплачется. — Мне кажется, он всеми силами показывал это, а я был глуп и слеп. Он писал, как устал от жизни. Как ему надоело, что на него вечно сыплются неудачи. Как он устал постоянно решать снова и снова возникающие проблемы. Как ему одиноко. Как тяжело на ненавистной работе. Иногда в шутку бросал фразы о собственной смерти. В нём зрело решение прекратить жить, а я этого не видел, — он всё-таки плачет. — Хотя считал, что понимаю его лучше других.       Слова льются исповедью, но ему не становится легче. Что, если Феликс снова что-то показывает, а он снова не видит? Что, если Феликс так и не нашёл сил? Что, если он снова убедит себя всё оборвать? Что, если в этот раз Хёнджин не успеет?

***

      Как-то раз Хёнджин замечает, что к Феликсу возвращается неравнодушие. Поначалу — совсем крошечное:       — Будешь чай? — спрашивает он однажды, вернувшись с работы. — Возле студии пекарня, я взял там брауни, — пирожные в упаковке появляются на столе.       В груди Хёнджина странно ёкает.       — Почему ты вдруг решил их взять?       — Да не знаю, — Феликс растерянно смотрит на Хёнджина. — Подумал, что давно не ел их и… Захотелось.       Волна какого-то светлого, тёплого чувства робко разливается внутри от осознания: Феликсу захотелось. Много недель Ли не проявлял интереса к еде, запихивал её в себя без энтузиазма и в минимальных количествах. А сегодня захотел брауни. Хёнджин совершенно глупо улыбается и мягко говорит:       — Тогда, конечно, давай выпьем чаю.       Через несколько дней Хёнджин улавливает ещё один знак. Феликс, привстав на носочки, роется в верхнем шкафу и бормочет:       — А я и не знал, что у нас есть ромашковый чай. Он вкусный? — Феликс оборачивается и греет своим заинтересованным взглядом, и Хёнджин совсем пропускает вопрос мимо ушей: в голове пульсирует лишь такое приятное — у нас.       Хёнджин боится обмануть сам себя, но всё чаще замечает эти небольшие изменения: как Феликс засиживается допоздна, потому что взахлёб читает какую-то книжку; как он всё чаще покупает какие-то вкусности, которые так любил раньше; как он проявляет интерес к тому маленькому мирку, в котором они существуют.

***

      Постепенно неравнодушие Феликса начинает воскресать и к живым существам. Первое, что Хёнджин замечает, — влажную землю в цветочных горшках. Сам он, кажется, не поливал их неделю или две: выдался особо тяжёлый проект, он банально забыл про цветы. Но кто-то о них позаботился и не забыл полить — кто-то, кто бродит по квартире едва слышной тенью, но поддерживает в ней… уют. Незримо, будто стыдится или стесняется, но Феликс действительно начинает жить.       А потом происходит это.       Когда хлопает входная дверь, Хёнджин выползает из гостиной, чтобы встретить пришедшего с работы Феликса. Обычно блондин вскидывает взгляд, бормочет приветствие и идёт в сторону кухни разбирать рюкзак: он всё чаще покупает еду сам. Но в этот раз всё иначе.       Феликс стоит перед ним насквозь промокший: куртка сырая, волосы слиплись и висят сосульками — на них ещё виднеются остатки уже подтаявших снежных хлопьев. Он не поднимает глаза, ничего не говорит, просто отчаянно обнимает себя руками, дрожит и прячет взгляд где-то в полу.       Хёнджин лишь осмотрел его — а сердце заходится в бешеной тревоге: что случилось?! Выглядит всё так, будто юноша замёрз, но Хёнджин слишком хорошо его знает — он просто чувствует. Чувствует, что внутри Феликса что-то горит.       — Ликси, что… — он сбивается, когда Феликс вдруг с отчаянием врезается в него и прячет голову где-то у него на груди. Футболка тут же пропитывается сырой уличной влагой, от промозглости по коже бегут мурашки, но Хёнджину плевать: он обхватывает дрожащий комок и жмёт к себе сильнее: согреть, помочь, успокоить. Что бы ни случилось.       — Я не… не с-смог, Хёнджин, — надтреснутым голосом роняет Феликс. — Не смог п-пройти… Не смог… оставить… — он снова и снова запинается, захлёбывается всхлипами и трясётся, а потом вдруг… писк. Такой же надтреснутый, дрожащий, но тихий — едва слышный.       Феликс шмыгает носом и отстраняется. Дрожащими замёрзшими пальцами он расстёгивает молнию до середины, пока оттуда не показываются маленькие пушистые ушки, а вслед за ними — кошачья мордочка.       Под курткой у Феликса сырой, дрожащий, совсем крошечный котёнок — он смотрит на Хёнджина невыносимо блестящими глазами, испуганно озирается и тихонько пищит.       — Он т-там… У дороги… — Феликс поднимает такой же блестящий напуганный взгляд. — В метель… У с-самого края, — Феликс снова всхлипывает. — Чудо, что… Ч-что его не сбили… Или… — он вдруг роняет голову и начинает рыдать, пока горячие слёзы падают куда-то котёнку на макушку. — Я не смог его там оставить, Хёнджин! — отчаянно восклицает Феликс. — Не смог оставить умирать, понимаешь? — на последних словах он уже с новым всплеском жмётся к Хёнджину, который тоже начинает гореть внутри.       Можно ли было бросить на верную смерть беззащитное существо? Хёнджин понимает.

***

      Забота о ком-то живом и откликающемся на ласку влияет на Феликса странным образом: отчего-то на Нини — так они назвали котёнка — Феликс не может смотреть спокойно. Разумеется, они показали его ветеринару, позаботились о еде и обустроили ему уголок в квартире — теперь Нини выглядит гораздо лучше. Он всё ещё крошечный, и Хёнджин вынужден постоянно смотреть себе под ноги, чтобы его не задеть, но котёнок постепенно осваивается. Он осторожно крадётся по комнатам, принюхивается и вздрагивает от любого шума, он по-прежнему тонко пищит и смотрит этим грустным взглядом, но — оживает.       А перед глазами у Хёнджина — заплаканный Феликс, который увидел нуждающееся в помощи животное и принёс домой. В нём слышны отголоски того, прежнего Феликса, до попытки уйти и до больницы — того Феликса, который чувствовал личную ответственность за мир и стремился помочь каждому созданию, с которым сталкивала его такая ненавистная ему жизнь.       В тот вечер, глядя, как Феликс кутает дрожащий комок в полотенце и пытается напоить молоком, Хёнджин подумал, что Ликси — существо не из этого мира. Прекрасное, доброе, отзывчивое, но чуждое. Будто эльф или фея, по нелепому совпадению подброшенный в мир людей. Сказочный, слишком светлый.       Может, эльфы наслали на него дурман, чтобы Феликс вернулся обратно к ним? Может, поэтому жизнь была ему так невыносима? Потому что невозможно быть светлым там, где почти все против тебя и твоего света?

***

      Однажды Феликс призраком проникает в гостиную посреди ночи, пока Хёнджин работает. Он не говорит ни слова, просто появляется из ниоткуда и ставит на столик ночник, а потом лезет за диван к розетке — через секунду гостиная озаряется мягким тёплым светом. Холодный свет от ноутбука перестаёт так резать глаза.       Неравнодушие Феликса стало разрастаться и на людей.       — Ты плохо спишь, — тихо говорит он, опустившись рядом на диван.       — Я привык работать по ночам, не волнуйся, — меньше всего Хёнджин хочет, чтобы Феликс расплакался от волнения и за него тоже. — Поспать могу и днём.       — Но ты не спишь днём, — Феликс скользит взглядом по его профилю. — Я же вижу, как ты осунулся за последние недели. Это из-за меня? — он нервно сжимает в пальцах ткань пижамных штанов. — Боишься поспать лишнюю минуту, чтобы я не… — он проглатывает страшные слова, но Хёнджин прекрасно слышит их.       Он отодвигает ноутбук и переводит взгляд на Феликса, стараясь вложить в него как можно больше тепла.       — Нет, — говорит он осторожно. — Уже нет, — добавляет Хёнджин. — Я боюсь за тебя, но… дело не в этом.       — Тебе кошмары снятся? — спрашивает Феликс осторожно. — Я видел тогда, как ты проснулся в ужасе… И смотрел на меня так, будто я восстал из гроба, — он невесело хмыкает. — Я пытался прервать свою жизнь, а в итоге испортил твою, — чужие плечи начинают мелко подрагивать, и в свете ночника Хёнджин замечает на веснушчатых щеках блестящие дорожки. — Прости меня, — Феликс тянется вперёд и обнимает, обжигая Хёнджину шею горячими слезами.       — Ликси, ну что ты такое говоришь… — бормочет Хёнджин, послушно прижимая податливое тело к себе. Только бы Феликс не закопал себя в чувстве вины! — Не извиняйся. Это я должен просить у тебя прощения. Тебе было так тяжело, а я… — собственный голос предательски надламывается. — А я предпочёл этого не замечать. И теперь каждую ночь во сне я получаю твоё сообщение, бегу к тебе и боюсь не успеть всё исправить.       — Мне недавно тоже приснилось… похожее, — шепчет Феликс. — Когда я подобрал Нини… Подумал о тебе и о том, как ты вытащил меня. Как поселился здесь, терпел все мои нападки… Мне приснилось, что это ты… — он шмыгает носом. — Что это я не успеваю тебя спасти. Боже, я не представляю, как ты живёшь с этим, Хёнджин. Прости меня, — повторяет он и жмётся ещё сильнее.

***

      Когда Феликс приходит ночью первый раз, Хёнджин смертельно пугается.       Он снова там — в своём кошмаре. Снова проклятое сообщение, снова плохое предчувствие, бешеный бег и дрожащие руки… И чужой голос — надламывающийся, слабый, на последнем издыхании. Феликс зовёт его, тянет к себе, умоляет, а Хёнджин пытается попасть в запертую квартиру, пока сердце стучит где-то в горле.       Хёнджин вздрагивает и распахивает глаза, ощущая невесомую тяжесть на плече — будто чья-то ладонь — она почти сразу же пропадает. Он промаргивается в попытке прогнать кошмар, пока его трясёт от ужаса, и отчаянно хватает ртом воздух, когда голос в самом деле звучит рядом:       — Хёнджин, ты в порядке? — голос тихий, будто шелест листьев на ветру. Не умоляющий, но взволнованный. Только в этот момент Хёнджин и замечает Феликса: встревоженный юноша сидит на коленях совсем рядом и обеспокоенно блестит в полумраке огромными глазами.       Живой.       — Да, — выдавливает он, делая глубокий вдох. — Да, в порядке.       Тело постепенно перестаёт дрожать. Из ночной темноты один за другим проступают очертания комнаты, и светлая макушка Феликса выделяется на них кричаще ярким пятном. Он продолжает смиренно сидеть на коленях и бегать по лицу Хёнджина нервным взглядом.       — Ликси, почему ты здесь? — вдруг озаряется сознание вопросом, и Хёнджин вспыхивает беспокойством сам. — Всё хорошо? — он подрывается и принимает сидячее положение. Глаза Феликса оказываются совсем рядом — они не соврут.       — Всё хорошо. Ты просто звал меня во сне, и я подумал… — Феликс запинается. — Мне показалось нужным тебя разбудить. Это снова он, да? — Феликс смотрит виновато. — Тот твой кошмар?       Хёнджин молчит, но Феликс понимает всё и без слов. Наверное, понял ещё до того, как пришёл.       Тишина между ними такая тяжёлая, что давит Хёнджину на грудь: он, кажется, не может сделать ни вдоха. Ему стыдно, что Феликс не спит из-за него: проснулся, подорвался среди ночи, пришёл к нему… А хуже всего другое — Хёнджин знает, что Феликсу тоже стыдно. В карих глазах плещется болезненная вина, ведь у кошмаров Хвана слишком очевидная причина.       Хёнджин уже проклинает себя за то, что поддался слабости. Сегодня в виде исключения он, измотанный, решил попробовать поспать по-человечески: не урвать скудные крохи сна, когда уставший организм просто выключается, а разобрать диван и полноценно лечь — на подушку, под одеяло. И вот к чему это привело — оба они в итоге не спят.       — Я лягу рядом, ладно? — подаёт вдруг голос Феликс. — Можно? Если снова приснится — откроешь глаза и увидишь, что я здесь.       Несколько секунд он смотрит на Хёнджина провинившимся зверьком, но, не дождавшись ответа, осторожно опускается на соседнюю подушку. В этот момент Феликс ужасно похож на Нини — крошечный, робкий, но доверчиво ищущий тепла и готовый его отдавать.       Хёнджин аккуратно ложится обратно на своё место, не в силах оторвать взгляд. Феликс опять проявил неравнодушие — такое, которого Хёнджин и в самых смелых надеждах не видел. Хван почти уверен, что Феликсу рядом с ним некомфортно: их отношения держатся на очень хрупком основании, сами отношения — очень шаткие, будто рассыпятся от любого неосторожного слова.       Но прямо сейчас Феликс рядом, здесь, только руку протяни — и можно убедиться, что он не призрак.       Хёнджин и правда протягивает руку и аккуратно берёт ладонь Феликса в свою. Тот пускает с губ тихий вздох и легко, едва ощутимо откликается, раскрывая пальцы в ответ.

***

      Феликс приходит к нему и будит ещё несколько раз, выдёргивая из кошмара, снова и снова оставаясь рядом как живое опровержение — а в конечном итоге и будить перестаёт. Однажды Хёнджин просто спит менее тревожно, без снов плывёт по темноте, а когда открывает глаза — видит свернувшегося рядом сопящего Феликса.       Так это и продолжается. Феликс никогда не приходит с вечера, он всегда прокрадывается в комнату ночью, когда Хёнджин уже спит, и тихо устраивается поблизости, не тревожа чужой сон. Нередко к ним присоединяется и Нини: котёнок наконец-то освоился и полюбил их компанию, поэтому по утрам Хёнджину приходится быть особенно осторожным, чтобы не разбудить Феликса и не задеть Нини, сопящего где-то в ногах.       Присутствие Феликса, кажется, действует на его подсознание. Хёнджину уже почти не страшно ложиться спать: его греет мысль о том, что он проснётся и увидит Феликса рядом. Ему не так важно уснуть, как важен факт пробуждения.       Иногда кошмар пробивается, пытаясь когтями утянуть обратно в ужасную тряску, но он всё слабее и слабее. Окончательно кошмар пропадает спустя месяц совместного сна. В эту ночь Хёнджин снова бежит к Феликсу в квартиру, пытается открыть дверь, но вздрагивает и просыпается от лёгкого прикосновения — будто кто-то провёл пером по лбу. Взгляд натыкается на чужие ключицы — они прямо перед глазами, и Хёнджин задерживает дыхание, понимая, что произошло.       Феликс совсем-совсем близко, обнимает его так мягко и ласково, как не обнимал уже очень давно. И в этих объятиях восхитительно спокойно.       Кошмар не возвращается — вместо него приходят сомнения.       Феликс значительно окреп — Хёнджин хорошо это видит. Юноша ходит на работу и делится какими-то историями о рабочих буднях, снова и снова таскает домой брауни из пекарни, а один раз даже готовит их сам. Феликс продолжает окружать заботой Нини и Хёнджина, иногда зовёт прогуляться в парк, который так любил раньше. А однажды, когда Нини играется с фантиком от конфеты и смешно кувыркается в воздухе, Феликс смеётся. Хёнджину кажется, что ничего приятнее он не слышал.       Феликс снова видит в жизни маленькие радости. Феликс снова научился улыбаться. Значит, Феликс пришёл в себя — присутствие Хёнджина больше не необходимость.       Думать об этом страшно. Оставить Феликса одного в квартире — страшно. Конечно, с ним будет Нини, но… Достаточно ли этого?       Хёнджин понимает, что рано или поздно он должен будет съехать, и этот момент всё ближе и ближе. Разумеется, нельзя делать это резко, нужно поговорить, подготовить Феликса и… подготовиться самому. Он так привык быть рядом, так привык к их общему быту и особенно к совместному сну, что не хочет отпускать этот уклад. Феликс слишком ему дорог, и меньше всего на свете хочется снова разъехаться по разным домам. И дело не только в страхе — Хёнджину просто будет его не хватать.       Он думает об этом снова и снова: когда Феликс готовит им ужин, когда Феликс запускает стиральную машину с их вещами, когда Феликс предлагает посмотреть фильм вместе, когда Феликс снова прокрадывается ночью в гостиную, не подозревая, что Хёнджин не может уснуть из-за мыслей, роящихся в голове.       Хван упрямо ищет в себе силы, чтобы начать разговор, — не находит. Первый шаг делает Феликс.       Это происходит в воскресенье. Они проснулись почти одновременно и вместе сели завтракать: Феликс приготовил им кашу, а Хёнджин заварил чай. Когда еда пропадает, Феликс прячет взгляд куда-то в стол и робко говорит:       — Хёнджин, я хотел попросить тебя кое о чём.       По позвоночнику пробегается холодок. Он знает Феликса слишком хорошо и видит, что разговор предстоит неприятный, ведь юноша снова прячет руки, отводит взгляд и немного краснеет щеками.       — Что угодно, Ликси.       — Мне вчера мама звонила. Она хочет прилететь на пару недель, — Феликс даёт ему пару секунд на осмысление, после чего продолжает. — Поскольку она не знает о случившемся, мне не объяснить ей твоё присутствие. Ты не мог бы… — Феликс жуёт губу и замолкает, сжимаясь от неловкости.       — Съехать? — договаривает за него Хёнджин. Слово горчит на языке и застревает в горле неприятным комом. Грудь сдавливает что-то тяжёлое, мешая дышать, но Хёнджин понимает, что Феликс прав.       Возможно, чем раньше — тем лучше. Пока он ещё не совсем привык.       — Не съехать, — юноша поспешно вскидывает горящий взгляд, будто чего-то боится. — Не навсегда. Только пока мама будет здесь. А до этого… — он нервно сглатывает, подбирая слова. — И после тоже… Если ты хочешь, если ты не будешь против… — Феликс краснеет и опускает голову. Его стыд нагревает воздух вокруг, и даже Нини, до этого занятый своим блюдцем молока, тревожно мяукает.       Сердце Хёнджина тревожно замирает, но самое важное для него — всё ещё помощь Феликсу.       — Ликси, скажи честно и прямо, чего ты хочешь, — просит он мягко. — Не думай о том, насколько грубо или эгоистично это может прозвучать. Я приму любые твои слова и не осужу тебя.       Хёнджин хорошо знает Феликса, чтобы понимать причины его поведения. Ликси всегда ставил других перед собой, никогда не отдавал приоритет своим собственным чувствам. Наверное, это его и подвело…       Если он хочет выгнать Хёнджина — значит, мучается от неловкости и не знает, как это мягко сказать. Если хочет попросить остаться — значит, сгорает от смущения и боится стать обузой.       Чуткий, добросердечный, открытый Феликс, который в попытках угодить другим потерял сам себя.       Они молчат долго — Хёнджину кажется, что проходит несколько минут. Нини успевает тихонько ускользнуть с кухни, за окном сигналит машина и трижды слышно, как проезжает автобус, а соседи сверху что-то роняют прямо над их головами.       Феликс делает судорожный вдох и, подняв взгляд, полный искреннего блеска, осторожно протягивает руку — маленькие горячие пальцы цепляются за кисть Хёнджина, пока тихий голос просит:       — Останься.