Принцесса в сердце художника

Джейн Хоппер слышала слухи. Они доносились до нее обрывками из разговоров служанок, из снисходительных комментариев брата Ричарда, из гневных тирад отца, который использовал историю с художником как очередное доказательство ее «разлагающего влияния» и необходимости срочно выдать ее замуж. «Видишь, к чему приводит твое непослушание и излишняя свобода? Даже грязь у стен начинает заглядываться!» Но странное дело: чем больше она слышала о том самом Майке Уиллере, тем сильнее становилось щемящее любопытство. Не к нему самому — боже упаси, нищий художник, уродливый, как он смел! — а к тем самым рисункам. К тем портретам, которые он создавал. Она помнила тот холст в зале. Мельком, краем глаза, она успела заметить... что-то. Какую-то странную живость линий, непохожую на застывшее, идеализированное совершенство придворных живописцев. В его рисунке была... энергия. Даже в том неоконченном, даже в том, что она сама же назвала жалким. Запрет отца на выход из Башни после того инцидента был суров, но не абсолютен. Прогулки в саду под усиленным присмотром дозволялись. А сад граничил с внешней стеной, за которой и начинался тот самый нищий квартал. Мысль созревала медленно, как ядовитый плод. Она была безумной, рискованной, недостойной принцессы. И оттого неотразимой. Однажды, когда низкое осеннее солнце уже клонилось к западу, окрашивая серый камень Башни в кровавые тона, Джейн, улучив момент, когда стража у ворот отвлеклась на пролетевшую стаю ворон, накинула темный, простой плащ с капюшоном (украденный у одной из младших служанок) и юркнула в калитку, ведущую в переулок. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха, а от какого-то дикого, запретного возбуждения. Она шла быстро, не оглядываясь, глубже натягивая капюшон. Запахи здесь были иными: не воск и ладан, а помои, дым от очагов, немытая бедность. Дома жались друг к другу, кривые, покосившиеся. Найти нужную хижину оказалось проще, чем она думала. О ней говорили. «Вон там, где тот полоумный художник живет, что принцессу рисует». И вот она стоит, прижавшись к тенистой стене, и видит его. Майка Уиллера. Он выходит из дома с пустым ведром, его высокая, худощавая фигура кажется еще более угловатой на фоне убожества. Кареглазый юноша выглядел сосредоточенным и... печальным. Он направился к колодцу на площади, даже не взглянув по сторонам. И тогда ее взгляд упал на тот самый старый сарай, притулившийся позади его жилища. Дверь плохо прикрыта. Импульс был сильнее разума. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что улица пуста Джейн скользнула в проем. И замерла. Свет, проникавший сквозь щели в стенах и дырявую крышу, падал золотистыми пыльными столбами. И в этих столбах света, прислоненные к стенам, стоящие на полу, лежащие на старых бочках, смотрели на нее десятки пар ее же глаз. Ее лицо. Ее волосы. Ее платья. Охваченная чем-то средним между ужасом и благоговением, Джейн сделала шаг внутрь. Воздух был густ от запаха краски, пыли и чего-то еще — одержимости, что ли. Она медленно обошла сарай, разглядывая каждый холст. Здесь она была такой, какой ее знали все: надменная, холодная красавица в роскошных нарядах. Но в этих изображениях была такая сила, такая глубина, такие детали, которые не мог уловить ни один придворный мастер, работавший ради оплаты. Складки ее платьев лежали так, как лежали в жизни. Блеск в глазах был не условным, а живым. А на некоторых портретах... она была иной. Задумчивой. Грустной. Улыбающейся не той светской, заученной улыбкой, а какой-то другой, настоящей, какой она, может быть, и не улыбалась никогда. Она дотронулась до одного из холстов, где была изображена с белой лилией, приколотой к корсажу. Краска уже подсохла. Это был не просто рисунок. Это было... откровение. Кто-то видел ее настолько пристально, настолько проникновенно, что это граничило с волшебством. И этот кто-то был тем самым жалким, дрожащим юношей, которого она приказала выгнать. Сердце забилось чаще, но уже по-другому. Не от страха разоблачения, а от вспыхнувшего, жгучего интереса. Она поспешила уйти, прежде чем он вернулся. Но зерно было брошено. И оно тут же дало ядовитый, волнующий росток. Следующие несколько дней прошли для Джейн в лихорадочном ожидании. Она стала придирчивее, капризнее, лишь бы получить возможность снова вырваться в сад под предлогом головной боли и необходимости подышать воздухом. Отец, поглощенный подготовкой к визиту Освальда, сына лорда Годрика, отмахнулся от ее выходок, лишь приказав усилить присмотр. Ее второй визит в сарай случился через четыре дня. И снова она застала там новые работы. Один портрет был почти закончен: она, сидящая на подоконнике нарисованной на угад комнаты, смотрела куда-то вдаль, а в руках у нее была полураскрытая книга. Другой — лишь набросок, но уже угадывалась динамика, движение: будто она лежит… на кровати или траве. Глаза приоткрыты, а на губах слабая улыбка. Джейн приходила снова и снова. Каждый раз находила что-то новое. Она научилась рассчитывать время, когда Майк уходил на рынок или по другим делам. Принцесса изучала его творения, как алхимик изучает рецепты, пытаясь понять замысел мастера. А однажды, спрятавшись в тени напротив его окна, она увидела его за работой. Майк сидел за мольбертом прямо в своей бедной комнатке, и на его лице было такое сосредоточенное, такое одухотворенное выражение, словно он совершал таинство. Он рисовал ее улыбающейся. Такой улыбки сама Джейн на своем лице не припомнила. И от этого зрелища по спине пробежал странный, смешанный холодок восхищения и... зависти. Зависти к этой свободе, к этой способности творить, к этой страсти, направленной на нее, но такой далекой от ее реальности. Шестой ее визит не задался с самого начала. Она задержалась во дворце из-за утомительной примерки нового платья для встречи с Освальдом. Когда Джейн наконец добралась до сарая, солнце уже садилось, и внутри царили густые сумерки. Она зажгла принесенный с собой маленький фонарь и принялась разглядывать новый, только начатый портрет. Он был другим. Более смелым, с контрастными тенями. Девушка водила пальцами по холсту, ощущая шероховатость грунтовки, пытаясь угадать, каким он будет в конце. И тогда за спиной скрипнула половица. Джейн резко обернулась, и свет фонаря выхватил из темноты высокую фигуру в дверном проеме. Майк Уиллер застыл на пороге, его лицо выражало абсолютное, немое потрясение. В одной руке он сжимал пустой холст, в другой — ящик с красками. Его карие глаза, широко раскрытые, отражали мерцание ее фонаря. — Джейн? — прошептал парень и его голос сорвался от ужаса. Он отшатнулся, как от привидения. Краски звякнули в ящике. — Простите... извините, пожалуйста... я... я не хотел... я знаю, что ослушался короля... но я не мог... Не рассказывайте, умоляю вас, я не хочу казни, я просто уйду, я... Майк бормотал, запинаясь, готовый броситься на колени. Паника, чистая и животная, искажала его черты. Он был в ее власти полностью. И в этот миг Джейн поняла, что боится он не казни как таковой, а того, что его лишат этого. Этого сарая. Этих картин. Его единственной связи с ней. И странное чувство овладело ею. Не властность, не жалость, а нечто иное. Острое, щекочущее нервы желание... продолжить. Узнать. Испытать. — Стой, — сказала принцесса, и ее собственный голос прозвучал непривычно тихо, без привычной ледяной повелительности. Она аккуратно поставила рассматриваемый холст на место. — Нарисуешь меня прямо сейчас? Я могу попозировать. Наступила тишина, которую нарушал только прерывистый, тяжелый вздох художника. Он смотрел на нее, словно не веря своим ушам. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Да... да, конечно... если... если вы позволите...