Принцесса в сердце художника

Пролог

Городок, носивший гордое имя Хоппертон, раскинулся в долине меж двух лесистых холмов. Он был велик для своего времени, шумный, полный жизни, с кривыми улочками, бойким рынком и ремесленными кварталами, от которых несло дымом, кожей и свежим хлебом. Но над всем этим, над черепичными крышами и деревянными домами, безраздельно царила Башня. Массивное, древнее каменное сооружение, возвышавшееся как неприступный укор простой жизни. Его узкие окна-бойницы смотрели на город строго и подозрительно. Здесь, в каменном чреве, обитала семья Хопперов: правитель Роберт, его супруга Агнес и их тринадцать детей — живое доказательство его силы и власти, его главное достояние и вечная головная боль. На третьем этаже, в комнате, чьи размеры соперничали с целым этажом дома зажиточного горожанина, принцесса Джейн Хоппер, семнадцати лет от роду, смотрела в узкое окно на расстилавшийся внизу нищенский квартал. Длинные, темные, как ночь, волосы, ниспадавшие до поясницы, были убраны в сложную, но строгую прическу. Карие глаза, подчеркнутые тонкой линией черного карандаша и слоем туши, блестели холодным, недовольным блеском. Ее невысокая, но изящная фигура была облачена в платье из темно-синего бархата, отделанное серебряной нитью. Очередной наряд из бесконечной вереницы, появлявшейся в ее гардеробе. — Оди, тебя зовут к отцу, — прозвучал за спиной голос старшей сестры, Эммы. Джейн, прозванную так в дворце за ее порядковый номер — одиннадцатая, с самого младшего, повернулась, не скрывая раздражения. — Опять. Наверняка, очередной увалень с тугим кошельком и пустой головой из соседнего графства ожидает моего оценивающего взгляда. — Терпение, сестра, — мягко сказала Эмма, девятнадцатилетняя красавица с кротким, но усталым взглядом. — Отец желает нам только добра. — Отец желает укрепить союзы и заполучить новые земли, — отрезала Джейн, резко развернувшись и направившись к двери. — А мы, его дочери, лишь разменные монеты в этой игре. Разве ты сама не мечтаешь о другом? Эмма лишь грустно улыбнулась, поправляя складки своего скромного платья. Она мечтала. Но ее мечты были тихими, похороненными глубоко внутри, под слоем покорности и долга. Внизу, в Большом зале, правитель Роберт Хоппер, мужчина с железной хваткой и пронзительным взглядом цвета стали, расхаживал перед камином. Его могучая фигура, облаченная в темно-зеленый дублет, отбрасывала на стены, увешанные портретами предков, гигантские, беспокойные тени. — Джейн, — прогремел его голос, как только дочь переступила порог. — Лорд Годрик из Северных ущелий выразил заинтересованность в союзе. Его сын, Освальд, прибывает через три дня. Он будет твоим гостем. — Освальд, — протянула Джейн, словно пробуя на вкус имя. — Тот, что, по слухам, больше увлекается своими гончими, чем дамами? Прекрасная партия, отец. Я в восторге. — Хватит! — ударил кулаком по дубовому столу Роберт. Искры из камина взметнулись вверх. — Твои язвительные комментарии мне надоели. Ты выйдешь замуж за того, кого я выберу. Твоя воля, твои капризы ничто. Ты дочь Хоппера. И твой долг — укрепить этот дом! Холодная ярость, знакомая и горькая, подступила к горлу Джейн. Она сжала кулаки, чувствуя, как бархат платья впивается в ладони. — Мой долг: не быть проданной с аукциона, как породистая кобыла! — выпалила девушка, забыв о осторожности. Наступила гробовая тишина. Даже пламя в камине, казалось, замерло. Агнес Хоппер, сидевшая в тени с вышивкой в руках, вздрогнула, но не подняла глаз. Ричард, второй сын, наблюдавший с нейтральным выражением лица, лишь покачал головой. — В свою комнату, — тихо, но с такой силой, что слова обожгли воздух, произнес Роберт. — И не смей выходить без моего позволения. Охрана будет удвоена. Тебе есть, о чем подумать. Джейн развернулась и вышла, высоко подняв подбородок. Но внутри все горело. Золотая клетка, всегда просторная, внезапно сжалась, упершись ей в грудь холодными прутьями. А в это время, в лачуге на краю нищего квартала, примыкавшего к внешней стене Башни, молодой художник Майк Уиллер заканчивал очередной набросок. Его длинные, неухоженные пальцы, испачканные углем и краской, уверенно выводили последние линии. На грубом холсте проступали знакомые, бесконечно дорогие черты: мягкие скулы, упрямый изгиб бровей, полные, надменно поджатые губы. Джейн Хоппер. Кареглазый юноша откинулся на спинку шаткого стула, задумчиво рассматривая работу. Веснушки, рассыпанные по его носу и скулам, казалось, тускнели в полумраке единственной комнаты. В хижине пахло сыростью, дешевым маслом для лампы, красками и одиночеством. Десятки портретов принцессы смотрели на него со стен: Джейн у окна, Джейн с книгой, Джейн, смотрящая вдаль с выражением тоски, которого, он был уверен, никто кроме него не замечал. Его день начинался и заканчивался ею. С самого утра Уиллер занимал место на рыночной площади, откуда был виден ее балкон на третьем этаже Башни. Иногда, совсем редко, принцесса выходила туда на несколько минут, подышать воздухом, которого, как казалось Майку, ей вечно не хватало. Этих мгновений хватало, чтобы запечатлеть новый жест, новый оттенок настроения в ее глазах. Он продавал другие работы — пейзажи, натюрморты, портреты зажиточных горожан, чтобы не умереть с голоду. Но картины с принцессой Уиллер не смел даже выносить к рынку. Это было слишком дерзко, почти кощунственно. Они были его. Его тайной, его наваждением, его тихой, безнадежной любовью. Завтра художник снова пойдет на площадь. Завтра, может быть, Джейн снова выйдет. И он сможет украсть еще одну частичку ее, чтобы вложить в очередной портрет. Это была его жизнь. Иной он себе не представлял.

Обнаруженный взгляд

Утро было туманным и прохладным. Майк, завернувшись в поношенный плащ, уже стоял на своем привычном месте, примостившись на краю фонтана. Мольберт, холст, палитра с блеклыми, экономно нанесенными красками. Он рисовал крыши города, утопающие в молочной дымке, но все его внимание, каждый нерв был натянут как струна в сторону серого каменного фасада Башни. И вот случилось. Резная дверь на балконе отворилась, и в проеме возникла знакомая, стройная фигура. Джейн. Она была в платье цвета утреннего неба, а ее темные волосы, сегодня распущенные, волнами спадали на спину. Принцесса сделала несколько шагов, оперлась о холодный парапет и, кажется, впервые за много дней, глубоко вдохнула полной грудью. Ее взгляд блуждал по крышам, по дальнему лесу, по клубящемуся туману над рекой. И на мгновение, совсем короткое, Майку показалось, что в этих карих глазах, обычно таких холодных, мелькнула неподдельная, почти детская тоска. Его рука сама потянулась к углю. Он забыл про осторожность, про окружающих. Мир сузился до балкона, до силуэта на фоне серого камня, до выражения этого прекрасного, недоступного лица. Он рисовал жадно, лихорадочно, стараясь ухватить не только черты, но и это мимолетное настроение — уязвимость, спрятанную за гордыней. Парень не заметил, как к нему подошел один из королевских стражников, дежуривших у подножия Башни. Бравый мужчина в начищенной кирасе долго смотрел то на художника, то на балкон, а потом на холст. Его лицо постепенно озарилось пониманием, смешанным с презрением и злорадством. — Эй, ты! — грубый окрик заставил Майка вздрогнуть и обернуться. Уголь выскользнул из пальцев, оставив на камне мостовой черную пыль. — Что это ты там малюешь, голодранец? Страх, холодный и липкий, сдавил горло Майка. Он попытался прикрыть холст, но было поздно. Стражник одним движением отшвырнул мольберт в сторону. Недорисованный портрет принцессы, прекрасный и обреченный, предстал перед глазами нескольких любопытных прохожих. — Так-так, — протянул стражник, и в его глазах вспыхнули огоньки. — Понаглел, нищий червь. Осмелился глазеть на принцессу, да еще и образ ее на грязный холст переводить! Идем, дружок. Поговорим. Майку не дали слова сказать. Его кисти и краски были растоптаны, холст грубо свернут и вырван из рук. Двумя стражниками, сковывавшими его руки так, что кости хрустели, кареглазого художника поволокли через площадь ко входу в Башню. Последнее, что он увидел, прежде чем массивные дубовые ворота поглотили его, это пустой балкон и промозглую серость неба. В Большом зале пахло воском, старым деревом и властью. Роберт Хоппер стоял у камина, изучая конфискованный холст, развернутый перед ним на длинном столе. Его лицо было непроницаемой каменной маской, но в уголках глаз собирались грозовые тучи. — Так это и есть тот самый дерзкий щенок, — прозвучал низкий, гулкий голос. Он медленно поднял взгляд на Майка, которого грубо придерживали два стражника. Художник казался жалким и потерянным в этом огромном, роскошном пространстве. Его одежда, запачканная красками, резко контрастировала с гобеленами и полированным паркетом. — Нищета, одетая в лохмотья. И такие, как ты, смеют поднимать глаза на мою кровь? Уиллер пытался что-то сказать, но язык не слушался. Он видел перед собой не просто человека, а воплощение того мира, который всегда давил на него сверху. Мира стен, законов и непререкаемых правил. — Я… я не хотел… — наконец вырвался хриплый шепот. — Молчать! — рык Роберта отозвался эхом под сводами. — Твое «хотение» ничего не значит. Запомни раз и навсегда, грязь: если я еще раз услышу, что твои блуждающие, уродливые глазки смотрят в сторону моей дочери, или что твои паршивые руки пытаются запечатлеть ее образ, тебя высекут на площади, а потом выбросят за стену умирать. Понял? Ты — ничто. Она — всё. И между вами пропасть, через которую таким, как ты, не перешагнуть никогда. В этот момент боковая дверь зала с легким скрипом отворилась. В проеме возникла Джейн. Она была без плаща, в том самом утреннем платье, и ее распущенные волосы казались темным облаком вокруг бледного, высокомерного лица. Ее появление было столь же внезапным, сколь и беззвучным. — Что здесь происходит? — ее голос, холодный и четкий, как удар хрусталя о камень, разрезал напряженную тишину. Майк замер. Вся комната, гнев короля, собственная унизительная слабость — все растворилось. Он видел только ее. Так близко. Ближе, чем когда-либо. Художник мог разглядеть тончайшие узоры вышивки на ее рукавах, легкую тень от длинных ресниц на щеках, капризный изгиб губ. Она была невероятно, болезненно прекрасна. Принцесса медленно подошла к столу, бросив беглый, оценивающий взгляд на портрет, а затем перевела этот ледяной взор на Майка. В ее глазах не было ни любопытства, ни страха. Лишь холодное, безразличное отвращение, словно она смотрела на нечто неприятное, прилипшее к подошве ее изящной туфли. — Это что? — принцесса кивнула на холст. — Этот… этот человек осмелился рисовать тебя, дочь моя, — процедил Роберт. — Позорит твой образ своим грязным искусством. Джейн еще раз взглянула на портрет. Майк, затаив дыхание, следил за ней. Он видел, как ее взгляд скользнул по линиям, которые он с такой любовью выводил. На долю секунды что-то мелькнуло в глубине ее глаз. Что-то неуловимое. Но это было мгновение. Следующее, ее лицо вновь стало маской презрения. — Жалко, — произнесла Хоппер равнодушно. — И рисунок жалкий, и сам автор. Выбросить это. А его прогнать. Чтобы духу его здесь не было. Ее слова упали на Уиллера, как удары хлыста. Он не почувствовал боли от рук стражников, поволокших его к выходу. Он чувствовал только ледяную пустоту внутри, разлитую тем самым безразличным голосом. Его мир, хрупкий и выстроенный вокруг одного-единственного образа, рассыпался в прах. Вернувшись в свою лачугу, Майк долго сидел на краю жесткой кровати, уставившись в пустоту. Горечь и стыд жгли изнутри. «Жалкий». «Выбросить». «Прогнать». Ее слова звенели в ушах. Но странным образом, боль не убила одержимость. Она лишь сделала ее острее, отчаяннее. Он не мог перестать думать о ней. О том мимолетном выражении на балконе. О том, как она стояла в зале, полная неприступного величия. Сжав кулаки, он встал. Нет. Майк не сдастся. Он не может рисовать ее с натуры, но у него осталась память. Яркая, как солнце, детальная до каждой веснушки на ее коже, до каждой нити на ее платьях. Парень нашел чистый холст, взял уголь. И начал рисовать. Не ту холодную принцессу из зала, а ту, другую. Ту, что с тоской смотрела вдаль. Ту, которую, как ему казалось, понимал только он. Рисунки множились. Майк прятал их не в доме, где их мог найти любой любопытный сборщик податей, а в старом, полуразвалившемся сарайчике позади хижины. Сквозь щели в стенах гулял ветер, пахло плесенью и прошлым, но здесь, среди паутины и забытого хлама, рождалась его тайная галерея. Галерея одной-единственной женщины. Джейн у окна с книгой. Джейн, усмехающаяся чему-то своему. Джейн с белой лилией в волосах. Каждый портрет был исповедью. Каждый был криком души в пустоту. А слухи, меж тем, как пятно масла на воде, расползались по городу. История о бедном художнике, которого сама принцесса велела выгнать за рисование ее портрета, обрастала подробностями. Кто-то сочувствовал Майку, кто-то потешался над его глупостью, а кто-то шептался, что, быть может, в этой одержимости есть нечто большее, чем просто дерзость. Эти шепоты, словно ядовитые испарения, просачивались сквозь толстые стены Башни.