Принцесса в сердце художника

Они пересекли узкий двор, отделявший сарай от хижины. Майк, все еще дрожа от волнения, отворил скрипучую дверь и пропустил ее вперед. Джейн переступила порог и окинула взглядом его жилище. Бедность предстала перед ней во всей своей неприкрытой наготе. Одна комната, служившая и спальней, и мастерской, и кухней. Потолок низкий, почерневший от времени и копоти. Глиняный очаг, над которым висел почерневший котелок. Жесткая кровать с потертым одеялом. Стол, заваленный склянками, кистями, тюбиками с красками. И повсюду — картины. Пейзажи, натюрморты, портреты незнакомых людей. И среди них — она. Несколько готовых портретов, которые Джейн раньше не видела, висели прямо на стенах, приколотые гвоздями. На одном она была совсем юной, лет пятнадцати, какою он мог ее видеть тогда? На другом — в профиль, с задумчивым, почти печальным выражением. — Извините, — тихо проговорил Майк, сметая со старого стула груду эскизов. — Здесь... не так, как у вас. — Он подал ей стул, потом суетливо принялся искать чистое полотенце, чтобы подстелить. Джейн села, приняв непринужденную, элегантную позу, достойную королевского портрета: спина прямая, руки сложены на коленях, подбородок слегка приподнят. Она смотрела на него, наблюдая, как он хлопочет, устанавливая мольберт, готовя палитру, выбирая кисти. Его движения были резковатыми, нервозными. — Волнуюсь, — признался Уиллер, не глядя на нее, растирая на палитре масло и краску. Его длинные пальцы все еще слегка дрожали. — Ты рисуешь намного красивее, чем любые художники, которые приходили ко мне, — сказала Джейн, и ее слова прозвучали как констатация факта, без лести. — И ни один из предложенных мне женихов не умел так. Они умеют фехтовать, охотиться, считать деньги и скучать на придворных приемах. А ты... ты умеешь видеть. Майк поднял на нее взгляд, и в его карих глазах мелькнуло что-то болезненно-яркое, словно луч солнца упал в темную воду. Он не ответил, лишь кивнул и принялся за работу. Сначала угольный набросок. Легкие, уверенные линии ложились на холст, выстраивая композицию, обозначая пропорции. Волнение постепенно уходило, сменяясь глубокой, почти священной концентрацией. Взгляд скользил от ее лица к холсту и обратно, изучая, анализируя, впитывая. Джейн сидела неподвижно, но ее мысли лихорадочно работали. Она видела, как он смешивает краски, как подбирает оттенок для ее кожи — не просто белый, а с добавлением охры, умбры, каких-то едва уловимых розовых и серых тонов. Такого внимания к деталям она никогда не знала. Придворные художники работали быстро, по шаблону, идеализируя черты до безжизненной кукольности. Здесь же каждый мазок был осмысленным. — Не торопись, — сказала Хоппер спустя час, заметив, как парень пытается ускориться, будто боясь, что она вот-вот уйдет. — Я позировала однажды девять часов. Хочу, чтобы получилось красиво. Тот снова кивнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Работа продолжилась. В комнате стало темнеть. Майк зажег масляную лампу, и теплый, дрожащий свет озарил его профиль, играл на его веснушках, на кончиках ресниц. Джейн наблюдала за ним. За тем, как он хмурится, когда что-то не выходит, как закусывает нижнюю губу в моменты особого сосредоточения, как его брови сдвигаются, когда ищет нужный оттенок. Художник был... интересным. Непривычным. Настоящим. Прошло еще два с половиной часа. Джейн начала чувствовать усталость в спине, но не подавала вида. Наконец, Майк отложил кисть и палитру, сделав шаг назад. На его лице было выражение сомнения и робкой надежды. — Готово... в основном. Джейн встала, чуть размяла затекшие мышцы и подошла к мольберту. И замерла. На холсте смотрела на нее не принцесса Хоппер. Смотрела Джейн. Та, что выходила на балкон. Живая, дышащая, с легкой тенью задумчивости в глазах, которую так мастерски уловил художник. Бархат платья был написан так, что хотелось потрогать, почувствовать его ворс. Волосы не были просто темным пятном — в них играли блики, чувствовался объем, каждая прядь. Но главное — лицо. Оно не было холодной маской. Оно было выразительным, сложным, человеческим. В нем читалась и гордость, и усталость, и какая-то глубокая, скрытая печаль. Это был шедевр. Лучший ее портрет из всех существующих. — Это... невероятно, — выдохнула она, и в ее голосе впервые зазвучала неподдельная, чистая эмоция. Восхищение. — Ты... ты гений. Майк покраснел до корней волос. Он потупил взгляд, смущенно теребя подол своей замызганной рубахи. — Это... это потому что модель... прекрасная… — пробормотал Уиллер. Джейн не стала его перебивать. Она долго смотрела на портрет, чувствуя, как в душе что-то сдвигается, ломается, перестраивается. Этот человек, этот «жалкий нищий художник», увидел и показал ей ту самую, которую сама, быть может, плохо знала. Ту, что скрывалась за маской высокомерия. — Я беру его с собой, — заявила принцесса, оборачиваясь к нему. — Конечно, — быстро согласился Майк. — Он ваш. Уиллер аккуратно снял холст с подрамника, свернул его в трубость и перевязал бечевкой. Джейн взяла сверток. На пороге она обернулась. — Я вернусь, — сказала девушка не как приказание, а как обещание. Или предупреждение. Майк снова только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Путь обратно в Башню был полон опасностей, но удача была на ее сторое. Однако едва она пересекла порог своих покоев и повесила свернутый портрет на спинку кресла, как дверь распахнулась. На пороге стоял Роберт Хоппер. Его взгляд мгновенно упал на холст в ее руках, на ее плащ, на возбужденный блеск в ее глазах, который она не успела скрыть. — Где ты была? — его голос был тихим, что было страшнее любого крика. Джейн, собрав всю свою гордыню, выпрямилась. — Гуляла. В саду. Голова болела. — В саду? — он сделал шаг вперед. — Стражники у калитки докладывают, что калитка была открыта. А ты, как я вижу, принесла с собой... что-то. — Он резким движением выхватил сверток из ее рук, разорвал бечевку и развернул холст. Наступила мертвая тишина. Роберт смотрел на портрет, и лицо его сначала покраснело, а потом стало мертвенно-бледным. Он узнал стиль. Узнал ту самую «энергию», которую ненавидел. — Ты... ты была у него, — прошептал отец с леденящим душу спокойствием. — У этого... этого червя. После всего, что я сказал. После того, как ты сама велела его выгнать. — Он талантлив! — вырвалось у Джейн, и она сама удивилась горячности в своем голосе. — Посмотри на это! Никто так меня не рисовал! — Молчать! — грохнул Роберт, и его кулак обрушился на столик, с грохотом опрокинув вазу с цветами. — Его «талант» это дерзость! Его «талант» это посягательство на то, что ему никогда не будет принадлежать! Ты ослушалась меня. Публично унизила наш дом, снова сойдясь с этой грязью! С завтрашнего дня ты не выйдешь из этой комнаты. Дверь будет охранять смена из двух стражников круглосуточно. А этот... этот пасквиль… — мужчина поднял портрет. — Будет сожжен! — Нет! — вскрикнула Джейн, бросаясь вперед, но он оттолкнул ее с такой силой, что принцесса чуть не отлетела к стене. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, твои капризы что-то значат? — отец говорил, приближаясь, и его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало ее лицо. — Через три дня сюда приедет Освальд Годрик. Ты будешь вести себя как подобает. Ты будешь любезна. И ты примешь его предложение, если он его сделает. Иначе... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло что-то страшное, — иначе я найду того художника. И сожгу не только его картины. Поняла? Роберт не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, захлопнув дверь с такой силой, что с полки с грохотом посыпались безделушки. Джейн услышала щелчок тяжелого замка снаружи. А потом — мерные шаги стражи, вставшей по обе стороны от двери. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Слез не было. Была только ледяная, всепоглощающая ярость. И страх. Не за себя. За него. За Майка. За его сарай, полный ее образов. За его талант, который отец действительно мог уничтожить. Но вместе со страхом и яростью, глубоко внутри, теплилось иное чувство. То самое, что зародилось в сарае, когда Джейн смотрела на его работы. И окрепло в его хижине, когда она наблюдала, как он творит. Это было семя бунта. Не просто капризного непослушания, а настоящего, осознанного бунта. И оно уже пустило корни. Дверь в ее покои открылась лишь на следующий день, чтобы впустить Эмму с подносом еды. Старшая сестра выглядела испуганной и озабоченной. — Джейн, что ты наделала? Отец в бешенстве. Он уже отправил людей в тот квартал, чтобы выяснить все об этом художнике. — Они не тронут его, пока я в заточении, — с холодной уверенностью сказала Джейн, вставая с кровати. — Художник его козырь против меня. Пока я сломлюсь и соглашусь на Освальда. — девушка подошла к окну. — Что ты собираешься делать? — прошептала Эмма. Джейн обернулась. В ее карих глазах горел знакомый Эмме огонь, но теперь в нем была не просто строптивость, а решимость. — Я не выйду за Освальда, — тихо, но четко произнесла она. Эмма замерла, в ее глазах боролись страх и сочувствие. — Это не наш выбор. — Почему я должна делать то что не хочу? — Хоппер еле сдержалась, чтобы не ударить рукой о подоконник, прямо как свой отец. — Я тоже не хочу выходить за лорда Волтера… — тихо вздохнула сестра. — Но это решаем не мы. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше будет для тебя. Сестра стояла еще пару секунд, а после развернулась к двери и ушла. Джейн подошла к окну. Где-то там, за стенами, в своей бедной хижине, был человек, который видел ее настоящей. И ради этого видения, ради этой единственной искры настоящего чувства в мире фальши и долга, она была готова на все. Даже на войну с собственным отцом.