Мы умели любить... В те забытые годы

      С большим трудом, но у неё получилось открыть глаза.              Тело нещадно ломило, кости стонали, а в живот словно заколачивали гвозди. Очнувшись от, казалось, бесконечного сна, Катя застонала от боли, появившейся в тот же миг. Девушка лежала на чём-то мягком и пушистом, но никаких предположений не было. Она не могла думать ни о чем, кроме как о прекращении своих мучений.              Один резкий поворот шеи и в голове запульсировало. Тошнота подступила к горлу, и, с трудом успев наклониться над полом, Катя опорожнила желудок. Откинувшись обратно на спину, она почувствовала мимолетную легкость. Стало лучше, но боль никуда не ушла.              Желание вновь окунуться в сновидения было огромным, но потребность в оценке текущей ситуации была сильнее. Напоследок девушка закрыла веки, несколько раз глубоко вдохнув. Так сильно спать ей не хотелось уже очень и очень давно. С недавних пор лишь ночь и фантазии стали для неё лучшими друзьями. Но она никогда к ним не стремилась. Наверное, она так привыкла к спокойствию, что даже не рвалась за ним, как за спасительным кругом.              Силуэты мебели медленно, но верно возвращали свои тени и очертания. Дымка, затуманивающая глаза, потихоньку исчезала, возвращая способность нормально видеть. Наконец Катя могла спокойно выдохнуть, зная, где и как она находится.              Неожиданное столкновение с одноклассницами выбило её из колеи, но неизвестность пугала куда больше обычных царапин. Ей слишком важно было ощущать хотя бы толику безопасности. Пускай даже и лживую, но такую нужную и необходимую. Однажды мама сказала, что лучше уж горькая правда, нежели приторно сладкая ложь. В тот день девочка пыталась понять смысл загадочных слов, но на языке то и дело появлялся горький оттенок. И тогда Петрова решила для себя, что лучше уж она завязнет во лжи, нежели ещё раз ощутит тот вкус.              И вот сейчас, спустя столько лет, она лежала избитая в неизведанной квартире и дышала глубоко и прерывисто, чувствуя горечь желудочного сока вперемешку с кровью.              Правда окружала повсюду, обволакивая тело и отрезвляя.              И в любой другой ситуации она бы захотела убежать. Скрыться и навсегда забыть.              Но в голове то и дело звучали слова Эвелины. Что её не бросят. Что она теперь не одна в мире, сотканном из сомнений и ужасов.              И если это правда, то она была готова распробовать все её оттенки.              На противоположной стене громко и размеренно тикали часы, гипнотизируя и убаюкивая. Катя не могла рассмотреть положение стрелок, но, судя по свету, бьющемуся из окон, время давно перевалило за полдень.              Спускаясь на пол, луч освещал пылинки, парящие по комнате.              Девушка предположила, что её перенесли в небольшую гостиную. Здесь стоял шкаф, крупный и пузатый, внутри которого стоял хрустальный сервиз. Книжных полок было немного, но они торжественно красовались на самом видном месте. Здесь пахло старостью и временем. Вполне возможно, раньше в этой комнате жил пожилой человек. На ковре в углу комнаты расположились цветы, укрывая своими пышными листьями цветочные горшки.              В нос ударил резкий запах переваренной каши, съеденной прошлым утром. Петрова скривилась и, пересиливая себя, аккуратно приняла сидячее положение. Этой ночью она спала на диване, накрытом ковром и одеялами. Яркий красный оттенок приятно контрастировал с чёрными узорами.              Осторожно поднявшись, Катя направилась в сторону двери в надежде как можно скорее найти Эвелину.              В квартире было тихо. Девушке показалось, что даже слишком. Мысли о том, что она здесь совсем одна, нещадно заполонили разум.              Не могла же она её бросить и куда-то уйти? Или могла?              Паркет поскрипывал, нарушая гробовой покой.              Катя заглянула на кухню и с облегчением выдохнула.              За столом спала девушка, опустив голову на согнутые руки. Перед ней стояли две тарелки, содержимое которых напоминало что-то между кашей и супом. Эвелина мирно посапывала, не догадываясь, что за ней наблюдают.              Стараясь не шуметь, Катя подошла к раковине и, взяв в руку подле стоящий стакан, наполнила его водой. Жажда дала о себе знать с первым глотком. Петрова не могла остановиться пить, всё сильнее ощущая потребность в насыщении.              Наконец желудок был наполнен, и она с удовлетворением ополоснула посуду и вернула на место.              Эвелина крепко спала, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Еда уже давно остыла, и девушка заснула, даже не успев к ней притронутся.              Неужели ей приготовили поесть, даже будучи совершенно усталой? Она же наверняка на ногах еле держалась, пока несла Катю через дворы на последний этаж и в квартиру. И даже в момент, когда Эвелина чертовски устала, она всё равно уложила девушку спать и сварила завтрак.              Не отрывая взгляда от спящей, Петрова тихонько села за стол, не переставая размышлять.              Вчера девушка уверенно заявила, что увидела в Кате саму себя. Действительно ли это было причиной столь тёплого отношения? А вдруг за этими красочными декорациями тщательно скрывалась истинная причина, и она отнюдь не была столь же светлой и доброй.              Сабирова и её шайка научили думать, прежде чем верить. И пускай кто угодно наговорит всякой сладкой и приятной ерунды, она больше не поверит так просто. Словам нужны действия. Правде нужны объяснения.              Да, сказанное Эвелиной было чем-то правильным. Чем-то правдоподобным. И девушка поверит. Точно поверит, но только потом. Когда всё это подтвердится.              И такая вкусная каша не сможет сбить её с толку.              Никогда ещё переваренная до жидкого состояния овсянка не казалась столь вкусной. Аппетита не было, но ведь ради неё так старались.              Часы из соседней комнаты было слышно и здесь. Они шли, погружая квартиру в особую атмосферу умиротворения. Будить девушку не хотелось, но на улице уже смеркалось. Нужно было спросить, есть ли у них телефон. Ходить по комнатам не хотелось. Всё же они почти что незнакомы.              Катя не могла думать ни о чём другом, кроме как о волнующейся дома матери, которая наверняка с ума сходит.              Какая же она глупая. Можно же было просто позвонить и предупредить маму, чтобы с той всё было хорошо.              Но стыд от потерянных денег был сильнее беспокойства. Это казалось неправильным по отношению к близкому человеку и от всей этой ситуации хотелось провалиться сквозь землю, но Катя ничего не могла с этим поделать.              Тарелка давно опустела, и Катя сидела, размышляя и разглядывая убранство вокруг. Как вдруг её выдернул из мыслей щелчок замка. Секундные размышления и догадка искрой осенила голову. Домой кто-то пришёл.              Петрова вскочила, и подлетев к Эвелине, начала трясти за плечи. С трудом открывая глаза, девушка сонно и удивленно взглянула на испуганную Катю.              — Что такое? Что-то случилось? — её голос хриплый и слабый, казалось, прозвучал слишком громко.              — Там кто-то пришёл, — шёпотом ответила Катя.              Прошли секунды на то, чтобы понять услышанное. Эвелина мгновенно изменилась в лице и с легко читаемым шоком в глазах уставилась на девушку.              В коридоре послышались приближающиеся шаги.              Спохватившись, рыжеволосая вскочила и, пару раз ударив себя по щекам, отгоняя остатки сна, тихо произнесла:              — Это мамка моя. Ничего не говори, просто стой и кивай. Усекла?              Катя яростно замахала головой, соглашаясь.              Не успела девушка ещё что-нибудь сказать, как в дверях появилась женщина.              На вязаный белый свитер с поднятыми до локтей рукавами была накинута тёмная кофточка. Юбка карандаш облегала широкие бедра, а под ней виднелись светлые колготки. Петрова удивилась. Такие сейчас нигде не достанешь. Руки держали две полупустые сетки, в которых бренчали бутылки молока.              Её мягкие изгибы тела контрастировали с острым подбородком и вздёрнутым носом. Женщина походила на учительницу, коих было много, и все они были схожи нежной внешностью и резким характером.              Она спокойно и без слов обвела девочек взглядом и, не показывая своей подлинной реакции, гордо прошла на кухню. Эвелина подбежала к матери и забрала у неё сумки.              Не зная, куда себя деть, Катя опустила глаза, всматриваясь в пол. С детства её учили манерам: тому, как правильно говорить со взрослыми, как правильно улыбаться, как вести себя в гостях. Но сейчас все эти знания испарились. Ей сказали молчать, и она не проронит ни слова. Наверняка, дочь лучше знает, как вести себя при собственной матери.              Все молчали, и давящей тишины не было лишь благодаря звонким бутылкам, что бились друг о друга в руках Эвелины. Девушка разбирала сумки, пока женщина тихо села за стол, а Катя стояла, потупив голову.              Собрав волю в кулак, она рискнула подсмотреть за происходящим. Знакомая стояла подле раковины, проверяя молоко на испорченность, открывая крышки и нюхая содержимое. Петрова перевела глаза на женщину, как тут же вновь опустила их в пол, встретившись взглядом. Смущение накрыло с головой.              — Веля, что же ты не познакомишь меня с подругой?              Эвелина встала как вкопанная, остановившись со стаканом в руке.              — Да, мама, конечно. Это Катя, она пришла посмотреть на моих рыбок. Мы как раз уже уходили. Провожу её до дома.              Всё ещё не поднимая головы, Катя внимательно вслушивалась. В какой-то момент она сравнила себя с пленником, стоящим на эшафоте, что слушал свой приговор. Это развеселило девушку, позволив немного расслабиться.              К ней подошли и, крепко сжав ладонь, потащили за собой. Стараясь не запнуться, Катя старалась быстрее передвигать ногами, еле поспевая за чужим шагом.              В последний раз она окинула комнату из-за плеча, вновь встретившись взглядом с женщиной. Чёрные, словно смоль волосы и тёмные карие глаза так отличались от ярко рыжих локонов и малахитовых очей.              Около входной двери они очутились сразу. Эвелина обувалась в спешке, передавая волнение Кате.              Выскочив в подъезд, девушки понеслись вниз по лестнице. Голова кружилась, напоминая о травме, а в животе появилась тяжесть. Сбавляя шаг и пересиливая боль, Петрова выбежала из тёплого дома на холодную улицу.              — Не останавливайся! Не хочу, чтобы она наблюдала за нами из окна.              Раны заныли, давая о себе знать, а перед глазами резко потемнело.              — Нет, я не могу так быстро. Давай пойдем медленно.              Эвелина с досадой и нежеланием кивнула, и они направились в незнакомую Кати сторону.