Give me breath

Боль — это боль, как её ты не назови Это страх там, где страх места нет любви Я сказал: успокойся и рот закрой Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой

      Андреа смотрела на Найджела с недоверием.       Точнее — не совсем на него.       Её взгляд завис где-то в районе его подбородка, там, где короткая щетина заканчивалась и начиналось выражение лица «я ни при чём, честное слово». Найджел именно так и улыбался — спокойно, вежливо, с тем особым оттенком невиновности, который всегда означает: ты уже влипла, просто ещё не знаешь насколько.       Андреа медленно огляделась.       Шкаф. Нет — Шкаф.       Гигантский, бесконечный, как будто архитекторы решили: «А что если сделать храм деньгам, но чтобы он был ещё и гардеробом». Ряды одежды тянулись, дробились, уходили вдаль. Люди сновали из угла в угол — быстрые, сосредоточенные, будто переносили не платья, а государственные тайны. Миллионы долларов висели на плечиках, лежали на полках, были в сантиметре от неё.       В одном сантиметре от Андреа Сакс.       И Андреа смотрела на всё это с глубочайшим подозрением.       Она до сих пор не понимала, почему её вообще сюда привел именно он и именно сегодня.       Зачем.       За что.       По дороге сюда она почти умерла.       Не образно. Почти буквально.       Воздух был густым от парфюма — таким плотным, что его хотелось резать ножом. Казалось, она оказалась внутри очень дорогого магазина духов, где кто-то принципиально забыл включить вентиляцию из чистого эстетического садизма.       Собственно, так и было.       Сегодня в здании шли какие-то работы, окна распахнули настежь, чтобы персонал не начал массово падать в обморок. Андреа, однако, была всего на три шага ближе к этому, чем остальные. Она сделала вдох. Потом ещё один. И решила, что третий — уже опционален.       Она вздохнула.       Спрашивать «зачем она тут в принципе» не стала.       Ответ был очевиден.       Она выглядела ужасно.       Так, как ей и говорили. Так, как она и сама знала. Три дня в одной и той же одежде. Усталость, написанная на лице крупным шрифтом. И, да — она определённо мозолила глаза этим богатым сучкам, которые умели выглядеть идеально даже во время пожара.       Ладно.       Справедливо.       — Хорошо, — сказала она, кивнув Найджелу. — Я надену что угодно. Что угодно. Главное — чтобы это не открывало ноги и не было на каблуках.       Найджел фыркнул. Почти обиделся.       — Каблуки — часть дресс-кода.       Андреа кашлянула. Намеренно. В сторону.       Пауза.       — Если у меня случится приступ кашля на этих шпильках, — спокойно сказала она, — я, вероятно, сломаю себе что-то.       Она посмотрела на его брови выразительно. Очень внимательно.       — Тогда будут проблемы. Проверки. Бумаги. Подиум, полагаю, не хочет объяснять, почему его сотрудница пострадала на рабочем месте.       Найджел поправил очки. Подумал.       Кивнул.       — Да. Это… имеет смысл.       Пауза.       — Подберём что-то на плоской подошве или на устойчивом каблуке.       Андреа благодарно кивнула. Искренне.       Она пошла за ним.       И если секунду назад она ещё пыталась кашлять тихо, прилично, в сторону, то теперь движение сделало своё дело. Кашель накрыл внезапно, грубо, без предупреждения. Воздух закончился. Горло сжалось.       Андреа неожиданно для самой себя схватила Найджела за предплечье и согнулась пополам, будто её выключили.       Он среагировал мгновенно.       Она даже не успела понять, как оказалась сидящей у открытого окна, с платком в руке, свежий воздух бил в лицо, а мир сузился до одного простого действия: дышать.       Она кашляла.       Ещё.       И ещё.       Сегодня действительно было хуже — из-за концентрации запахов, из-за усталости, из-за всего сразу. Голова кружилась — от банального отсутствия кислорода. Она пыталась не дать панике охватить её разум.       Постепенно пришло облегчение.       Она подняла взгляд на воротник Найджела.       — Извините, — сказала она тихо.       Он лишь кивнул.       — Вы можете посидеть здесь, — сказал он спокойно. — Если так будет легче. Я принесу всё, что посчитаю подходящим.       Андреа улыбнулась.       — Да… это было бы неплохо.       И впервые за весь разговор посмотрела ему в глаза.       Что-то изменилось.       Он поднял бровь.       Прищурился.       Пауза.       — Кажется, я понял, почему именно ты… — пробормотал он себе под нос.       — Что именно я? — спросила Андреа.       Найджел махнул рукой — легко, уклончиво.       — Жди.

***

      Андреа читала очередную статью от Лесли.       Читала — и медленно умирала.       Текст тянулся, как жвачка без вкуса: формально правильный, аккуратный, вычищенный до стерильности. Ни одной занозы. Ни одного нерва. Ни одной строчки, за которую хотелось бы зацепиться взглядом и остаться.       Без искры.       Без риска.       Без жизни.       Андреа скользила по абзацам и чувствовала знакомое раздражение — тихое, вязкое. Такое, которое не взрывается, а оседает где-то под рёбрами.       Где был её голод?       Голод до красоты.       Голод до деталей, от которых хочется морщиться или улыбаться.       Голод до эмоций, которые не всегда красивые, но всегда настоящие.       Лесли писала так, будто боялась испачкаться. Будто мода — это не погружение, а аккуратный обход по краю. Лесли была пустой. Гладкой. Как лакированное бревно.       Её тексты было тяжело читать не потому, что они сложные.       А потому, что они — никакие.       Андреа поморщилась, прокручивая абзац вверх. Она уже знала, чем всё закончится. Она солгала Миранде. Откровенно. Спокойно почти. Без угрызений совести. Назвала это «профессионализмом», потому что иногда правда — не то, что нужно начальству.       Лесли, наверное, считала, что тексты — это та же игра, что и пиар. Только вот сразу было видно, что правила она не разделяла.       Впрочем, скука Блум почти идеально вписывалась в журнал.       Журнал для снобов, которые покупают всё с обложки, и для тех, кто смотрит на эти обложки и делает вид, что ему всё равно.       Андреа потёрла глаза.       Медленно.       С усилием.       Ей нужно было дожить до конца недели.       Всего несколько дней.       Она смогла договориться о выплате раз в неделю. Маленькая победа. Смешная, но важная. Так лекарства будут ближе. Реальнее. Не где-то в конце месяца, а почти под рукой.       Почему медицина такая дорогая — вопрос риторический. Ответов на него в этом офисе не было.       Дверь открылась.       Звук был тихим, но пространство изменилось сразу.       Андреа подняла взгляд.       Блондинка.       Идеальная. Рост — как у модели. Ноги — действительно от ушей, как в плохой шутке. Движения точные, уверенные. Взгляд — хищный, красивый, выученный. Та самая женщина, которая входит в комнату и знает, что на неё посмотрят.       Андреа чуть улыбнулась.       Автоматически.       И улыбка почти сразу застыла — стеклянная, ненужная — когда блондинка подошла к столу Эмили.       Конечно.       Андреа не понимала Эмили. Ни раньше, ни сейчас. Не понимала её желания быть резкой, злой, колючей, как будто весь мир — личный враг. Но после вчерашнего разговора Эмили игнорировала её демонстративно.       Не взгляд.       Не слово.       Только пустота.       Лишь короткий, скользящий взгляд — пару часов назад, когда Андреа вернулась от Найджела.       На ней тогда были, да и сейчас есть, тёмные, идеально скроенные брюки с высокой посадкой, подчёркивающие талию; тонкая кремовая блузка из мягкого шёлка, застёгнутая ровно настолько, чтобы выглядеть строго и опасно одновременно; и ботинки на устойчивом каблуке — дорогие, тяжёлые, с тихим, уверенным стуком по полу. Образ человека, у которого есть контроль. Хотя бы внешний.       Эмили это заметила.       И тут же сделала вид, что нет.       Андреа вернулась к экрану.       К статье.       К этим мёртвым строкам.       — Ну научите вы уже эту Лесли писать красиво, — подумала она с усталой злостью. — А не… пусто.       Пауза.       Курсор мигнул.       Андреа вздохнула и продолжила вычитывать.

***

      Андреа вернулась из туалета медленно, как человек, который ещё не до конца вернулся в собственное тело. Грудь всё ещё жгло после кашля — сухого, злого, такого, будто лёгкие решили напомнить: мы здесь, и нам не нравится. Что именно, они, конечно, не уточнили. Она задержалась у раковины на пару лишних секунд, просто дыша. Считала вдохи. Выдохи. Паника почти отступила. Белая плитка смотрела на неё без сочувствия.       Ничего. Жива ещё. Можно и дальше.       Когда она вышла обратно в офис, пространство встретило её редкой, почти подозрительной тишиной. Эмили уехала по делам — снова. Это Андреа нравилось больше, чем она готова была признать. Не потому, что Эмили была плохой. Просто её отсутствие означало паузу. Небольшую щель в бесконечном потоке задач, указаний, взглядов, в которых всегда читалось: ты здесь никто.       Эмили редко сидела напротив неё сейчас. Её постоянно куда-то дёргали — отвезти, забрать, согласовать, уладить. И это было… удобно.       У Андреа был перерыв.       Она собиралась использовать его с пользой. Ну, по крайней мере, с пользой в теории. Не для лёгких. Не для нервов. Но для работы — да.       Она всё ещё работала здесь. А значит, должна была разбираться в моде. Чуть больше, чем «ничего».       Хотя за четыре дня она, если честно, узнала примерно… ничего с приправой.       Андреа опустилась на стул, позволив себе редкую вольность — закинула ноги на край стола. Никого не было. Камеры, если и смотрели, молчали. Она открыла выделенную Найджелом сумку, достала один из журналов подиума — толстый, тяжёлый, с глянцевой обложкой, — который без зазрения совести утащила у Лесли.       Один из десяти.       Она раскрыла его.       Страницы пахли типографией, дорогой бумагой и чем-то неуловимо холодным — как будто даже чернила знали себе цену. Андреа листала медленно, не спеша. Эти журналы не учили. Они не объясняли. Они не говорили почему.       Но теперь она хотя бы могла знать что.       Что в моде.       Что устарело.       Какой цвет сейчас считается дерзким, а какой — «уставшим».       Какой фасон — смелость, а какой — катастрофа.       Какое имя дизайнера произносится с благоговением, а какое — с тонкой усмешкой.       Она прищурилась, рассматривая фотографии.       Модели смотрели с разворотов так, будто никогда не болели. Никогда не кашляли до звёзд в глазах. Никогда не ели на бегу и не сомневались, имеют ли право занимать это пространство.       Они были красивыми. Не просто красивыми — нереальными. Отточенными. Хрупкими и острыми одновременно. Такими, какими Андреа не была и, честно говоря, не собиралась становиться.       Но всё равно смотрела.       Пальцы задержались на странице чуть дольше, чем нужно.       Такими… — подумала она, не договорив мысль.       В этот момент дверь открылась.       Без стука. Конечно же.       И рядом с её столом — слишком тихо для своего вида — буквально материализовался Найджел.       Она вздохнула — длинно, устало.       — Что? У меня законный перерыв, — спросила она, не поворачивая головы и не меняя позы.       Голос был ровный. Почти ленивый. Но в нём слышалось: не трогай.       Найджел кивнул, будто она на него смотрела.       — У меня тоже перерыв.       Тишина снова упала между ними. Неловкая. Андреа перелистнула страницу. Бумага зашуршала громче, чем нужно.       Найджел смотрел.       Не просто смотрел — сверлил. С тем самым своим выражением, по которому никогда не было ясно: он шутит, оценивает или просто ждёт, когда ты сломаешься первой.       Андреа выдержала секунд десять. Двенадцать. На тринадцатой она закатила глаза, шумно захлопнула журнал и отложила его в сторону.       — Хорошо, — сказала она. — Чего ты хочешь?       Найджел улыбнулся — медленно, с удовольствием человека, который добился реакции.       — Рад, что ты отвлеклась. Я хотел бы пообедать с тобой.       Она всё ещё не смотрела на него. Перевела взгляд на потолок, будто там было написано что-то крайне важное.       — Первое: у меня всё ещё нет денег.       — Второе: мы не друзья.       — Третье: я не ем «в долг», даже если ты вдруг решишь поиграть в благотворительность.       — Четвёртое: я не могу оставлять телефон.       Найджел облокотился на её стол, слишком близко, нарушая её аккуратно выстроенную зону отчуждения.       — А что если я плачу, — сказал он, — а ты делаешь мне услугу?       Андреа фыркнула.       — Зависит от того, что за услуга.       Он не ответил сразу. Вместо этого аккуратно, почти невинно, коснулся её ботинок — и сдвинул их со стола.       Опора исчезла внезапно.       Андреа соскользнула, едва не рухнув, резко вдохнула — и тут же зашлась кашлем. Глухим, рваным, будто воздух вдруг стал стеклянным.       — Чёрт… — пробормотал Найджел где-то сверху.       Она согнулась, держась за край стола, пока приступ не отступил. Глаза слезились. Дыхание выравнивалось медленно, с усилием.       Когда она выпрямилась, взгляд у неё был злой. Настоящий.       — Какого… кхм… зачем ты это сделал? — спросила она хрипло.       Найджел поджал губы.       — Я… забыл про приступы. Прости. Правда.       Андреа поднялась. Сделала шаг к нему. Наклонилась так, что между их лицами осталось совсем немного воздуха.       — Даже если человек не задыхается, — сказала она тихо, — себя всё равно надо вести нормально. Вежливо.       Пауза.       — А сталкивать ноги — невежливо.       Он не отступил, но чуть наклонил голову.       — Вообще-то, класть ноги на стол тоже не очень вежливо.       Она посмотрела на него пару секунд. Потом медленно подняла руки.       — Ладно. Один — один.       Выдохнула. Скрестила руки на груди.       — Так. Что за услуга?       Найджел посмотрел ей прямо в глаза. На этот раз без шутки.       — Чтобы ты вот так смотрела, — сказал он. — До конца недели.       Андреа приподняла бровь.       — Как — так?       Он неопределённо махнул рукой.       — В глаза. А то ты убегаешь, будто боишься.       Она тут же покачала головой.       — Я их не боюсь.       Пауза.       — Я просто не люблю смотреть людям в глаза.       — Это всего три дня. Соглашайся.       Она снова покачала головой. И, как по привычке, её взгляд соскользнул — зацепился за его воротник, за пуговицу, за линию плеча. Куда угодно, лишь бы не вверх.       Андреа села обратно на стул.       — Нет, — сказала она. — Я этого делать не буду.       Найджел вздохнул — устало, по-доброму.       — Тогда, может, когда получишь зарплату, пойдёшь со мной пообедать?       Она посмотрела на его руку. Потом — на него.       — Ты что, подкатываешь? — спросила она. — Ты вообще-то женат.       Он уставился на неё. А потом расхохотался — искренне, громко.       — Андреа, нет, Господи упаси, я гей. У меня муж.       Он вытер воображаемую слезу.       — Я тебя зову, потому что ты тут как белая ворона. Без друзей. Сама ты навряд ли пойдешь, а так хоть я.       Она усмехнулась — едва заметно.       — Белые вороны, — сказала она, — вообще-то особенные птицы. Не стоит их приравнивать к остальным.       Она снова открыла журнал.       Это был знак.       Найджел понял. Он выпрямился, убрал руку со стола, отступил на шаг.       — Ладно, — сказал он спокойно. — Я предлагал. Но если передумаешь — найдёшь меня в моей святыне. Я буду рад составить компанию.

***

      Андреа привычно подняла трубку — движение отточенное, почти машинальное, будто тело знало реплику раньше головы.       — Офис Миранды Пристли, вторая помощница Андреа Сакс, слушаю вас.       Пауза. Короткое дыхание на том конце. Чьё-то имя, просьба, жалоба, срочность, вопрос жизни и смерти — как всегда.       — Да, я записала.       …       — Нет, сейчас Миранда на совещании.       Микропаузa.       — Конечно, она свяжется с вами позже.       Щелчок. Гудки. Тишина.       Андреа медленно опустила трубку на место и откинулась в кресле, позволяя себе две секунды пустоты. Ровно две. Больше нельзя.       Совещания не было.       Миранда была дома.       На грани смерти, раз не пришла. Или умерла. По-другому обосновать отсутствие главного трудоголика мира Моды было нельзя.       Экран компьютера светился расписанием — перепаханным, перекроенным, собранным заново, как поле после урагана. Встречи перенесены. Конференции — в онлайн. Подиум — в истерике. Подиум всегда в истерике, если мир не вращается вокруг них так, как они привыкли.       Андреа усмехнулась и потерла переносицу.       — Простите, — бормотала она сегодня чаще, чем «здравствуйте». — Простите… да, я понимаю… нет, это не обсуждается… я понимаю, но…       Она, кажется, не извинялась в жизни так много, как сегодня — перед людьми, которых в глубине души считала клиническими идиотами с дорогими костюмами.       И всё равно — работа шла.       Она посмотрела на строки в календаре. Чёткие. Логичные. Послушные.       Работать на Миранду было… странно приятно.       Тяжело — да.       Жёстко — безусловно.       Но понятно.       Без беготни по городу. Без унизительных поручений. Без марафонов, как у Эмили, у которой под глазами давно поселилась тень хронического выгорания. Андреа было её даже жаль, и, если бы они были в лучших отношениях, то, может быть, она бы постаралась как-то помочь. Но они не были, а жизнь уже научила, что помогать просто так никому нельзя.       Андреа кашлянула — сухо, резко — и потянулась к стопке исписанных листов для Лесли.       И тут мысль догнала её.       Та самая.       Нежеланная.       Опасная.       Откуда они знают?       Откуда Миранда.       Откуда Лесли.       Откуда вообще кто-то знает о прошлом, которое важные люди так старательно зарывали — глубоко, грязно, навсегда?       Если это всплывёт снова…       Андреа медленно выдохнула.       — Кого-то точно уберут на этот раз навсегда — прошептала она, почти без эмоций.       Пауза.       — И, вероятно, это будут не они.       Она усмехнулась — горько, безрадостно. Юмор без искры. Сухой, как пепел.       Как легко в этом мире продаётся свобода.       Как легко исчезнуть, если кто-то выше решил, что ты мешаешь картинке.       Как легко правда становится неудобной.       Особенно если ты — просто девочка из Огайо.       Боль резанула ладонь. Андреа опустила взгляд и только тогда заметила, что сжала кулак так сильно, что ногти вдавились в кожу, оставив аккуратные полумесяцы.       Она разжала пальцы. Медленно.       Следы остались.       Злость была.       Раньше.       Сейчас — нет.       Гнев выжгли. Аккуратно. Методично. Объяснили, почему не стоит. Почему опасно. Почему бесполезно.       Она проиграла.       Не человеку — системе.       Системе, которой нужен только безупречный имидж.       Системе, которой правда мешает.       Андреа снова закашлялась, отвернулась от стола и уставилась в стеклянную стену офиса.       — Как же я ненавижу Цинцинатти, — тихо сказала она в пустоту. — И всё, что там осталось.       Телефон снова зазвонил.       Андреа выпрямилась.       Собралась.       Вернула голос.       — Офис Миранды Пристли…

***

      Андреа не знала, зачем это делает.       Эта мысль возникла не сразу — не как ясная формулировка, а как глухое сопротивление где-то в груди. Она шла, дышала, останавливалась, снова шла — и только потом поняла: у этого пути нет аккуратного объяснения.       Возможно, дело было в долге.       Очень неудобном, липком долге.       Перед Мирандой.       За работу.       За шанс не исчезнуть.       За то, что однажды кто-то посмотрел на неё и не сказал: ты лишняя.       Иногда — редко, украдкой — Андреа ловила себя на мысли, что было бы проще просто… не жить. Не в трагическом смысле. А в бытовом. Не вставать. Не кашлять. Не считать вдохи. Не чувствовать это постоянное напряжение — будто жизнь держится на честном слове, а честные слова она больше не покупает.       Но признаться себе в этом она не могла.       Как не могла признаться и в другом:       что она всё ещё — где-то очень глубоко — та же ненормальная оптимистка, что и три года назад.       Тот самый солнечный лучик.       Смешно, да?       Наверное, стабильная работа — пусть и с оговорками.       Наверное, жильё — пусть и временное, пусть и не своё.       Наверное, сам факт, что она всё ещё существует, — всё это тихо, медленно возвращало очертания прежней Энди.       Хотя это, конечно, ложь.       После того прежними не становятся.       После того не возвращаются.       Нельзя забыть взгляд — не злой даже, а брезгливый.       Нельзя стереть холод от рук, которые выталкивают тебя за дверь, будто мусор, — в одной кофте, с лёгкими, которые уже тогда сдавались.       Нельзя снова поверить в слова, когда слова не стали делом.       Андреа никогда не станет прежней.       Потому что прежняя Энди верила.       В обещания.       В правду.       В то, что человечность — это не роскошь.       Она остановилась. Вдохнула. Слишком резко — и тут же согнулась, кашляя, цепляясь за воздух, как за поручень в вагоне метро. Кашель жёг, разрывал грудь, заставлял мир на секунду сужаться до боли и шума в ушах.       — Не сейчас, — тихо сказала она сама себе. — Только не сейчас.       Она дошла сюда почти чудом.       Останавливаясь каждые десять минут.       Считая шаги.       Уговаривая собственное тело не подводить.       Дом Миранды Пристли стоял перед ней — спокойный, уверенный, неподвижный. Как всё, что принадлежало Миранде. Даже стены, казалось, знали, кому они служат.       В руках у Андреа был пакет.       Тонкий. Дешёвый.       С самыми простыми яблоками.       Не апельсины — нет, на апельсины не хватило.       Но яблоки были хорошие. Она знала это точно. Такие — с кислинкой, твёрдые, сочные на вкус.       Может, понравятся, — мелькнула мысль.       И тут же: Господи, о чём ты вообще думаешь.       Миранде было плохо. По-настоящему плохо, раз она не была на работе.       Андреа выпрямилась. Медленно. Осторожно.       Отпустила лишние мысли — одну за другой, как ненужные вещи из карманов.       Подошла к двери.       Пауза.       Секунда.       Две.       Она подняла руку — и постучала.