Give me breath

И вот, эта улица

Войди в этот дом

Поднимись на восьмой этаж

Позвони в звонок

Постучи в эту дверь

И тебе никто не откроет

Беги, дурак

Беги, дурак

      Кухня была слишком большой для одного человека.       Слишком тихой.       Даже холодильник молчал, будто тоже не хотел вмешиваться.       Кэролайн сидела на стуле, поджав под себя одну ногу, и вертела в пальцах карандаш. Дорогой, красивый, с погрызенным ластиком. Он скользил между фалангами, бился о ноготь, снова замирал — как маятник, который никак не решит, в какую сторону падать.       Перед ней лежал лист.       Обычный.       Белый.       Пустой.       Никчёмный.       В мусорке под раковиной уже лежали восемь таких же. Смятые, перекрученные, с надорванными углами — восемь попыток сказать хоть что-то. Восемь неудач.       Кэролайн прикусила губу. Слишком сильно. Почти до крови.       Она правда думала, что если не может сказать — то напишет. Бумага же терпеливая. Бумага не перебивает. Бумага не смотрит мимо. Бумага не уходит посреди фразы.       Но нет.       Слова в голове были. Густые, тяжёлые, злые и обиженные. Они толкались, шептались, кричали. А стоило им оказаться перед белизной листа — исчезали. Растворялись. Оставляли после себя только пустоту и ощущение собственной глупости.       Она всего лишь подросток.       Думать — можно.       Чувствовать — можно.       А вот красиво изложить всё это, аккуратно, взросло, так, чтобы тебя не перебили взглядом или вздохом — нет.       Это всегда лучше получалось у Кэссиди.       Мысль о сестре неприятно кольнула.       Кэссиди, которая сейчас с ней не разговаривала.       Кэссиди, которая хлопнула дверью и сказала что-то резкое — слишком резкое, чтобы можно было просто забыть.       Быть близнецами не значит не ссориться.       Особенно когда вы обе — дочери Миранды Пристли.       Кэролайн потерла глаза тыльной стороной ладони. Ресницы защипало. Не от слёз — от усталости.       Она вздохнула. Долго. Неровно.       Скомкала лист.       Сжала так, будто могла раздавить вместе с ним всё, что чувствовала.       Выкинула.       Потом, подумав секунду, выкинула и карандаш.       Пусть валяются. Пусть всё валяется.       Как сказать матери всё это?       Не обвиняя.       Не оправдываясь.       И главное — так, чтобы быть услышанной.       Иногда Кэролайн ловила себя на ужасной, почти запретной мысли:       лучше бы они были бедными.       Пусть маленькая квартира. Пусть шумно. Пусть без дорогих платьев и машин.       Зато — мать, которая рядом.       Которая спрашивает и слушает.       А не стоит где-то в стороне, идеальная, холодная, занятая.       В дверь тихо постучали.       Кэролайн не вздрогнула. Даже не сразу поняла, что это стук. Мысли всё ещё вязли где-то внутри, тянули назад. Она не крикнула, не спросила кто там. Просто встала и пошла. На автомате.       Открыла дверь.       На пороге стояла девушка. С пакетом из местного дешёвого магазинчика — тем самым, куда Кэролайн сбегала тайком за жвачкой. Одежда на ней была странно старая, растянутая, не по погоде. Будто из другого времени.       Кэролайн устало вздохнула.       — Добрый вечер. Мы не даём ничего нуждающимся, извините, — пробормотала она. Отстранённо. Но также вежливо.       И уже начала закрывать дверь.       — Добрый. Я не нуждающаяся, — усмехнулась девушка. — И вообще-то я работаю на твою маму. И, собственно, к ней я и пришла.       Дверь остановилась.       Кэролайн прищурилась. Медленно. Недоверчиво.       Оглядела её ещё раз — пакет, потёртые кроссовки, чужой вид.       — Слабо похоже, — честно сказала она.       Девушка улыбнулась. Чуть мягче.       И всё равно не посмотрела ей в глаза.       Вот это было странно.       Слишком странно.       Взрослые обычно смотрят сверху вниз. Прямо. Уверенно.       А эта — будто избегала взгляда.       Будто ей было неловко.       Перед тринадцатилетней девочкой.       И только тогда до Кэролайн дошло.       Фамилия.       Дом.       Контекст.       Она выдохнула.       — Я… — она запнулась. — Я закрою дверь и позову маму.       Пожала плечами.       — Если это правда, она сама вас впустит.       Девушка просто кивнула. Сделала шаг назад.       Кэролайн закрыла дверь. И, шаркая ногами, поплелась по коридору к комнате матери.       Она поднималась на третий этаж слишком медленно.       Не нарочно.       Просто… не сейчас.       Не сегодня.       Дом был полон — тишиной, тихим шуршанием, мёртвой жизнью — и при этом пуст до звона. Мама была здесь весь день. Кэролайн это знала. Видела. Слышала, как хлопают двери, как говорят по телефону, как ходят туда-сюда.       И всё равно — ни минуты. Ни взгляда. Ни «как ты».       Лестница тянулась, как вязкий сироп. Каждая ступень — маленькое оттягивание неизбежного.       На третьем этаже Кэролайн остановилась. Провела ладонью по лицу — будто стирая усталость, раздражение, обиду, которую всё равно не сотрёшь. Постояла секунду. Потом постучала.       Тихо. Почти вежливо.       — Входи, Кэролайн.       Голос изнутри был спокойный. Слишком уверенный.       Кэролайн хмыкнула — коротко, беззвучно. Мама каким-то невозможным образом всегда знала, кто именно стоит за дверью. Даже если весь дом был полон людей.       Она вошла.       Кабинет встретил её привычным полумраком, запахом бумаги и кофе, который давно закончился. Миранда сидела за столом, с айпадом перед собой. Одной рукой что-то печатала, второй — пыталась делать заметки в ежедневнике. Почерк был чуть неровным — Кэролайн это отметила случайно.       Она тут же отвела взгляд.       — Там… — начала она и запнулась. — Внизу пришла какая-то женщина.       Пауза.       — Одетая… ну… как нищая, — добавила Кэролайн, морщась. — Но сказала, что не нищая. Сказала, что работает на тебя.       Миранда не ответила сразу.       Кэролайн продолжила, всё ещё не глядя:       — Она стоит на улице. Я сказала, что только ты можешь её впустить.       Тишина.       Потом Кэролайн всё же подняла глаза — и замерла.       Мама побледнела. Не слегка. Не «устало». А резко, почти болезненно, как будто из неё выкачали цвет за одну секунду. Даже помада не спасала — губы казались слишком тонкими, слишком неподвижными.       Айпад остался на столе.       Ежедневник — тоже.       Миранда встала так быстро, что стул тихо скрипнул. Сделала шаг. Второй. И вдруг — обняла Кэролайн.       Крепко. Неуклюже. Не привычно.       Кэролайн застыла.       Мама почти никогда не обнималась. Тем более так.       Сердце стукнуло — раз, другой.       — Никогда, — прошептала Миранда прямо в её волосы. Голос был тихий, но в нём дрожало что-то острое. — Никогда больше не открывай дверь никому. Никогда. Слышишь? Никогда в жизни.       Кэролайн кивнула. Автоматически. Даже не сразу осознав, что кивает.       Миранда уже отпустила её. Лицо снова было собранным, голос — привычным, ровным, деловым.       — Иди к сестре, — сказала она. — Побудь с ней немного.       Кэролайн насупилась. Губы сами сложились в обиженную линию. Но спорить она не стала. Только снова кивнула.       И вышла.       Лестница вниз была короче. Быстрее.       На втором этаже её ждала Кэссиди — всё ещё обиженная, всё ещё колючая, всё ещё сестра.       Миранда не сразу поняла, что с ней происходит.       Сердце — оно одновременно рухнуло куда-то вниз, в живот, сделало неловкий кувырок и — как будто вылетело наружу, в холодный воздух, выше крыши, выше неба.       Тело, в отличие от сердца, вело себя осторожно.       Она спускалась по лестнице медленно. Слишком медленно.       Считала шаги.       Считала за вдохи.       Держала лицо ровным, почти скучающим — будто всё это ей безразлично.       Хотя, вроде как, нет.       На полпути она остановилась.       Легко стукнула себя по щеке — не больно, просто чтобы вернуться в тело.       Соберись.       И тут же — привычная мысль: потом ещё раз сказать девочкам, что дверь нельзя открывать никому. Никогда. Даже если зовут по имени.       Мысль о том, что на пороге мог оказаться он и что-то сделать с Кэролайн—       Миранда резко обрезала её.       Нет.       Хватит.       Она и так знала, кто там.       Убедилась, когда услышала кашель.       Миранда остановилась ещё раз.       Дала Андреа секунду.       Потом вторую.       Тишина. Хрипы прошли.       Она вдохнула — глубоко, через нос — и открыла входную дверь.       Да.       Андреа.       Стояла чуть боком, будто не знала, куда деть руки.       Джинсы.       Толстовка.       Старые кроссовки — такие, у которых уже есть собственная история.       Всё старое.       Всё простое.       И годы научили Миранду больше не закатывать глаза на такие вещи.       Андреа неловко улыбнулась, глядя не на неё, а куда-то в косяк двери.       — Привет. Я… не хотела мешать. Извини, если я напугала дочку или помешала чему-то, — сказала она быстро, извиняясь заранее.       Кашлянула. Отвернулась в сторону.       И протянула пакет с яблоками.       Миранда уставилась на неё. Просто смотрела.       — Ты… — Андреа замялась. — Ты не пришла на работу. И я подумала… ну…       Она опустила голову ещё ниже.       Голос стал тише.       — Просто поддержать. Я понимаю, что у тебя, наверное, всё есть. Но… мне показалось, что так будет правильно. Навестить. И… принести что-нибудь полезное.       Миранда медленно кивнула.       Взяла пакет.       Почему-то он показался ей тяжёлым.       Не по весу — по смыслу.       Она слишком хорошо представляла финансовое положение Андреа, чтобы не понимать: это не «пустяки».       Она растерялась.       И они стояли.       Секунды тянулись.       Почти минута — где Миранда просто смотрела на Андреа, а Андреа — куда угодно, только не в её глаза.       Когда Андреа снова кашлянула, Миранда наконец моргнула — как будто очнулась.       — Ты… — она сделала шаг в сторону. — Можешь зайти. На чай.       Она почти физически почувствовала, как Андреа напряглась.       — То есть, конечно… — Миранда тут же добавила ровнее, — у меня есть пара дел, которые я не закончила. Ты могла бы помочь.       Андреа машинально посмотрела на запястье.       Привычка.       Там когда-то были часы.       Теперь — пусто.       Миранда заметила.       — Я… вообще-то не хотела отвлекать тебя от семейного времени, — сказала она. — И потом… отсюда до дома три часа моим темпом.       Миранда поджала губы.       Вздохнула.       — Ну, ты не можешь отказаться, не так ли? — сказала нейтрально. — Это буквально то, за что я тебе плачу.       Пауза.       — Конечно, Миранда, — Андреа снова кашлянула. — Конечно.       Она неловко прошла внутрь, будто боялась задеть что-то лишнее.       Миранда закрыла дверь и почти между делом сказала:       — Рой отвезёт тебя потом. Всё в порядке.       — Спасибо, Миранда, — пробормотала Андреа.       Она осталась стоять на месте.       Слишком прямо.       Слишком осторожно — словно её старые кроссовки могли оскорбить пол.       Миранда сделала вид, что ничего не замечает.       Достала тапочки.       Протянула их.       — Я буду на кухне.       И ушла, не оглядываясь.       Хотя почти чувствовала спиной, как Андреа смотрит ей вслед — долго, странно, словно пытаясь понять, что именно сейчас произошло и почему это вдруг казалось важнее яблок.

***

      Миранда успела поставить чайник. И всё. Больше ничего. Она не стояла у окна, не смотрела на задний двор. Просто застыла. Глаза полуприкрыты. Сделала глубокий вдох.       Не понимала себя. Не сразу. Только несколько минут назад — как будто она сама была чужой. Почему так себя вела? Наверное… усталость. Усталость без сна. С постоянным алкоголем по вечерам. Усталость, что осела в костях. В теле. В голове.       Нужно было взять себя в руки. И она… взяла.       Она делала всё как обычно. Как будто Андреа — которая всё ещё не пришла — принесла ей яблоки. Просто яблоки. Но для Миранды это не был фрукт. Это был знак. Она не хотела думать, знаком чего. Не хотела искать смысл. Но что-то внутри шептало: Андреа, наверное, переживает. Или что-то вроде этого. Или Миранда просто придумала всё это.       Миранда хотела виски. Хотела сесть. Одной. И просто выпить. Без разговоров. Без окон. Без яблок. Без знаков. Без… всего.       Она не понимала, что происходит. Она хотела быть собой. Но… кажется, кто-то украл у неё это право. Кто-то украл её.       Потому что сейчас, в этой кухне, перед этим чайником, она не могла быть собой.       Миранда не заикается перед подчиненными. Не зовёт их на чай. Не улыбается. Не принимает подачки. Не делает ничего, что обычно делает она. Она просто садится, пьёт виски и игнорирует мир. Игнорирует всё, кроме пустоты, которая живёт у неё в груди.       Где-то глубоко внутри, загнанная туда, в самые темные уголки сознания, Мириам Принчек — та, кем она была раньше — хотела… хотела просто пойти. И обнять. Того, кто сможет обнять её в ответ.       Не детей. Дети не умеют обнимать так, как нужно ей. Особенно её дети.       Она вздохнула.       Глубоко. Долго. Печально.       — К черту всё, — пробормотала себе.       И налила себе виски.

***

      Кэссиди сидела на своей кровати, телефон лежал в руках, но взгляд её был куда дальше ленты социальных сетей. Она листала… и листала… и с каждым пролистываемым постом чувствовала, как раздражение медленно набирает обороты.       Зла. Да, она была зла.       Не той злобой, что бурлит и вырывается мгновенно. Нет. Это была тихая, тянущаяся до кости злость — на слова Кэролайн. На привычку сестры поддаваться эмоциям и срывать их на других. На те дурацкие «дуреха» и «неспособная», которые Кэролайн уже в который раз позволила себе говорить в адрес Кэссиди.       Кэссиди знала, что сестра не делает это специально. Она знала. Но — вот ведь облом — иногда «не специально» не оправдывает.       Она отложила телефон. Вздохнула.       Сколько можно?       И тут в дверь кто-то постучал.       — Входи, — сказала она почти усмехаясь.       Кэролайн вошла медленно — почти неслышно. Шаги тонули в тишине, руки были сложены за спиной. Кэссиди заметила сразу: пальцы. Несмотря на все попытки отучиться, они снова переплетались, сжимались, отпускали друг друга.       Кэссиди встала с кровати. Взгляд на Кэролайн был ровным, почти спокойным, но внутри… внутри всё ещё тлела маленькая буря.       Кэролайн вздохнула. Опустила голову.       — Прости… — сказала она тихо. — Мне жаль, что я была… ужасной сестрой.       Кэссиди чуть усмехнулась.       — Ужасной? — произнесла она медленно, растягивая слова, — Чтобы быть ужасной сестрой, нужно сделать что-то посерьёзнее, чем просто обзываться.       Кэролайн снова вздохнула.       — Ладно… Мне жаль, что я была недостаточно… хорошей для тебя.       Кэссиди просто улыбнулась. Тихо. Лёгкая улыбка, почти незаметная, но настоящая. Смотреть на гордую, сильную Кэролайн, которая сейчас извиняется, — это было… странно. И мило. И заслуживающе прощения.       Кэссиди сделала шаг вперёд и притянула сестру к себе.       Они обнялись.       Сначала неловко. Потом крепче. Кэролайн сжала Кэссиди так, будто хотела убедиться, что та правда её простила и не передумает в последний момент.       — Постараюсь больше не обзываться, — пробормотала Кэролайн, голова спрятана на плече Кэссиди. — Честно.       — Было бы неплохо, — ответила Кэссиди, лёгким кивком.       Они оторвались друг от друга. Неловко посмотрели.       И вдруг рассмеялись.       Кэролайн плюхнулась на кровать рядом с Кэссиди. Их смех ещё немного висел в воздухе, лёгкий и тёплый.       Кэссиди облокотилась на подушку, глядя на сестру.       — Что там мама? Поговорили?       Кэролайн скривилась и пожала плечами. Долгая, медленная пауза.       — Какая-то… странная, — пробормотала она.       Кэролайн поёрзала, потом добавила, будто между делом, но слишком поспешно, чтобы это было «между»:       — К нам пришла какая-то её работница. Выглядела так, будто сбежала… — она запнулась, — …с ворованными у бомжа вещами.       Тишина снова легла между ними.       Шуршание где-то в доме. Шаги?       Кэролайн сглотнула.       — Я… позвала маму.       — И?       — И она меня обняла.       Пауза.       Долгая.       Очень.       Кэссиди медленно повернула голову. Посмотрела на сестру так, будто та только что сказала, что небо упало.       — …Обняла?       — Ага.       — Наша мама?       — Наша.       Кэролайн кивнула, всё ещё слегка хмурясь.       — Это было так странно. Она, кажется… испугалась. Ну. Что я открыла дверь незнакомке. Или испугалась того, что эта девушка пришла… не знаю.       Кэссиди не удержалась: щелкнула сестру по лбу.       — Очевидно, что забыла о правилах, — сказала она с хитрой улыбкой.       Кэролайн закатила глаза, пихая её в бок.       — Мы живём одними правилами, — пробормотала она. — Иногда можно на них забить.       Они замолчали.       Посмотрели друг на друга.       Кэссиди прищурилась. Уголок рта дёрнулся.       — Подслушивать?       Кэролайн кивнула.       — Подслушивать.

***

      Андреа сделала глубокий вдох.       Пауза.       Ладно.       Она ведь пришла помочь. Ради этого она здесь. Уже внутри дома Миранды. Уже поздно разворачиваться и делать вид, что она просто перепутала адрес и зашла не туда — в музей чужой жизни.       Миранда сегодня была… не совсем собой.       И это пугало сильнее, чем холодный взгляд или резкое замечание.       Ещё один вдох.       Медленный. Через нос.       Она вдруг остро почувствовала: кажется, она совершенно забыла своё место в этом мире, раз позволила себе сюда прийти.       Идиотка.       Абсолютная.       Яблоки в пакете будто бы всё ещё тянули руку вниз — жалкая подачка. Фрукты. В доме, где, вероятно, есть отдельный человек, отвечающий за выбор идеальной степени зрелости.       Идиотка, Андреа.       Ну зачем.       Она сделала ещё один вдох. Потом ещё.       И прошептала себе под нос — почти беззвучно:       — Не забывай дышать.       Кроссовки она сняла быстро, неловко, словно боялась, что пол сейчас закричит от прикосновения дешёвой подошвы. Поставила их аккуратно на коврик — ровно, почти по линейке. Чтобы не разносить бедность по этому дому.       Хотя…       Само её присутствие было этим разносом.       Мысль была колкой, но всё же правдивой.       Тапочки.       Она надела их — и замерла.       Мягкие.       Тёплые.       Слишком приятные, чтобы быть реальными.       Андреа опустила взгляд на свои ноги, будто они сейчас принадлежали кому-то другому. Интересно, сколько стоят такие тапочки? Смешная мысль, навязчивая. Наверное, столько, сколько она зарабатывает за… месяц? Два?       И почти сразу — следующая, дурацкая, но отчего-то утешительная:       после её ухода Миранда, конечно, сожжёт их.       Ритуально. Холодно. Без эмоций.       Андреа усмехнулась — тихо, криво.       Придумывать, что Миранда сделает с вещами, к которым она прикоснулась, было странно весело. Как будто это возвращало контроль. Хоть над чем-то.       Она чуть кашлянула.       Слишком громко для этого дома.       И пошла вперёд.       Она старалась не глазеть. Честно. Правда старалась.       Но взгляд всё равно цеплялся — за картины, за фотографии, за идеально выстроенные стеллажи, за растения, которые выглядели так, будто у них есть личный психолог и расписание полива.       За всё.       В Огайо Андреа жила неплохо. Даже больше — обеспечено.       Но это…       Это был другой мир. Не «лучше» — просто такой, в котором она никогда не существовала и даже не планировала.       Ещё один вдох.       И снова кашель.       Надо идти на кухню.       Нельзя заставлять Миранду ждать.       Эта мысль вдруг придала ускорение.       Андреа выпрямилась.       Сжала пальцы.       И сделала шаг дальше.       Андреа прошла на кухню — и сразу увидела это.       Большой глоток виски.       Слишком уверенный.       Слишком привычный.       Стакан в руке Миранды даже не дрогнул.       Андреа напряглась всем телом разом, как животное, почуявшее опасность раньше, чем разум успел подобрать слова. Это не было ничем хорошим. Внутри что-то резко сжалось, будто кто-то дёрнул за невидимую струну. Зубы сомкнулись сами.       Миранда заметила её сразу. Конечно заметила.       Повернула голову — спокойно, без спешки — и коротко махнула рукой, приглашая сесть за стол.       Пауза.       Андреа подчинилась.       Села.       И замерла.       Она наблюдала. Не из любопытства — из необходимости.       Как Миранда ставит стакан на стол.       Как стекло тихо касается поверхности.       Как она встаёт, обходит стол, наливает чай — аккуратно, без лишних движений.       Как ставит чашку перед Андреа. Почти заботливо.       Андреа не сводила взгляда с её плеч.       В глаза — всё ещё нет.       Мозг орал: беги.       Тело — не двигалось.       Миранда села рядом.       — Ты ужинала? — спросила она, словно между делом.       Андреа ответила сразу. Слишком быстро.       — Конечно.       Ложь была лёгкой. Отработанной.       Её оставшихся денег хватало на хостел и минимальную еду — чаще на завтрак и не слишком богатый обед даже в столовой Подиума. Иногда.       Но говорить об этом Миранде?       Нет.       Никогда.       Миранда вздохнула. Не резко. Не раздражённо. Просто — устало.       — Я не люблю, когда мне врут.       Пауза.       Андреа усмехнулась — криво, почти вызывающе.       — В любом случае, я пришла проведать тебя. И помочь с делами.       Слова прозвучали правильно.       Профессионально.       Миранда всё ещё сидела рядом.       Они молчали.       Андреа из вежливости отпила чай — маленький глоток — и вдруг поймала себя на странной мысли:       чай был невероятно вкусным.       Тёплым. Глубоким.       Он пах… деньгами.       Комфортом.       Безопасностью.       Тем, чего у неё не было.       И от этого почему-то стало стыдно.       Унизительно.       Миранда смотрела на неё.       Андреа — нет.       — Тебе здесь некомфортно, — сказала Миранда не вопросом. Констатацией.       Она покрутила стакан в руке, лёд тихо звякнул.       — Ты никогда не была такой напряжённой. Даже на собеседовании.       Андреа пожала плечами.       — Я просто… не очень вписываюсь во всё это.       Миранда кивнула. Приняла. Не стала спорить.       Андреа перевела взгляд к окну.       Ночь.       Город — тёмный, живой, равнодушный.       — Почему ты не пришла на работу? — спросила она тихо.       И сразу почувствовала: взгляд Миранды впился в неё, как игла.       Андреа поспешила добавить, всё ещё глядя в окно:       — Просто… все говорят, что ты трудоголик. А тут за две недели — три дня пропуска.       Пауза.       Она сделала ещё глоток чая.       — Ты, конечно, можешь не отвечать. В любом случае Эмили открутит мне голову, когда узнает, что я посмела задать вопрос самой Миранде Пристли.       Миранда усмехнулась.       Непривычно.       Почти мягко.       Андреа сделала вид, что не заметила.       — Все делают из меня какого-то монстра, — сказала Миранда. — С которым нельзя просто поговорить.       Андреа пожала плечами.       — Ну… мы же сейчас разговариваем.       Пауза.       Миранда посмотрела на неё.       И Андреа — впервые за весь вечер — подняла взгляд.       Андреа не отводила глаза.       Не потому что была смелой.       И не потому что не хотела.       Просто — не могла.       Она смотрела в эти голубые глаза.       Смотрела.       Ещё мгновение.       Ещё одно, лишнее, ненужное — и уже поздно.       И тонула.       Как будто её держали под водой — не грубо, нет, почти бережно. Ладонь где-то между лопатками. Давление ровное, спокойное. Без злости. Без спешки. Просто — оставайся там.       Андреа не сопротивлялась. Даже не дёргалась.       Она смотрела в этот цвет и понимала — назвать его просто голубым было бы оскорблением.       Он был слишком светлым.       Слишком чистым.       Слишком… небесным, чёрт бы его побрал.       Внутри что-то сжалось — неприятно, остро, будто организм первым понял то, до чего разум ещё не добрался.       Андреа хотела отвести взгляд.       Правда хотела.       Но не смогла.       Миранда смотрела на неё с каким-то странным выражением лица. Не холодным — нет. Не привычно оценивающим. Там было что-то другое. Тихое. Почти неуместное. Как ошибка в идеально выверенной строке.       Андреа пыталась понять, что именно.       Не выходило.       Она просто смотрела.       И тонула.       Или — нет.       Может быть, наоборот.       Может быть, её вытягивало вверх — к этому свету, к этому небу, раз уж цвет такой. Возносило, как дешёвую метафору из книжки, которую она бы сама презрительно отложила.       Господи.       Эти глаза были такими лёгкими.       В них будто не существовало проблем.       Будто всё остальное — дедлайны, деньги, страхи, её вечное «дыши» — просто чертов мираж, пыль на стекле, которую можно не замечать.       Андреа снова захотела отвернуться.       Сильнее.       Почти физически.       И снова — не смогла.       Она цеплялась за этот взгляд так же, как цеплялась раньше за другие.       И вдруг — слишком резко, слишком честно — поняла, на что именно это похоже.       На глаза матери.       На глаза отца.       На глаза сестры.       На глаза Нейта.       На глаза всех тех, кто однажды смотрел на неё так же долго… и всё равно отвернулся.       Она тоже тогда тонула.       Тоже смотрела.       Тоже не могла отвести взгляд первой.       И они уходили.       Всегда.       Потому что она была не такой.       Слишком шумной. Слишком слабой. Слишком живой. Слишком не той.       И если уж для собственной семьи она оказалась недостаточной — то для Миранды Пристли…       Для Миранды, у которой есть всё.       Контроль. Власть. Имя. Мир, подчиняющийся движению её руки.       Эта мысль ударила внезапно, под дых.       Глаза защипало.       Слёзы подступили — предательски, мерзко быстро.       Андреа сглотнула.       Ещё раз.       И резко отвернулась.       Воздух вдруг стал слишком сухим.       Глаза жгло.       Хотелось заплакать — по-настоящему, некрасиво, со всхлипами и дрожащими плечами.       Какое же она ничтожество.       Господи.       И самое страшное — Миранда ничего не сделала.       Не окликнула.       Не прокомментировала.       Не посмотрела дольше.       Она просто молча положила рядом салфетку — аккуратно, почти деликатно — и снова уткнулась в свои мысли и виски, будто ничего не произошло. Будто этот маленький шторм был чем-то настолько незначительным, что не стоил даже поднятой брови.       Андреа ненавидела себя ещё сильнее.       За слёзы.       За мысль.       За то, что вообще позволила себе утонуть.       Почему она тут?       Почему это происходит именно здесь?       И почему, чёрт возьми, именно с Мирандой Пристли.       Пауза повисла не сразу — она подкрадывалась.       Как холод от пола, который сначала не чувствуешь, а потом вдруг понимаешь: ноги уже замёрзли.       Тяжёлая. Неловкая. Та самая, от которой хочется кашлянуть, уронить вилку или сказать что угодно — лишь бы нарушить тишину.       Андреа сделала странный, судорожный вдох. Не глубокий — рваный, как будто воздух застрял где-то на полпути и пришлось буквально выдернуть его из груди. Миранда этого не пропустила. Она вообще редко что пропускала, просто делала вид, что не заметила.       Она старалась не смотреть на Андреа.       Смотрела в бокал. В янтарную вязкую поверхность виски. В собственное отражение, искажённое стеклом.       Она не знала, что именно произошло с Андреа за эти жалкие пятнадцать секунд зрительного контакта. Всего пятнадцать. Смешно. Люди за это время успевают только моргнуть пару раз. А тут — что-то треснуло.       Но глаза она видела.       Видела и теперь прокручивала этот момент снова и снова, как кадр, который нельзя остановить, но невозможно выкинуть из головы.       В них было что-то цепляющее. Не просьба. Не упрёк. Даже не боль — по крайней мере, не сразу.       Сначала — лёгкий, почти осторожный интерес. Такой, будто Андреа сама удивилась тому, что вообще смотрит.       А потом — паника. Резкая, необъяснимая.       Как будто кто-то слишком резко включил свет.       И слёзы. Внезапные, не подготовленные, чужие очевидно даже для самой Андреа.       Миранда была почти уверена: она — не причина этих слёз.       Андреа всегда была рядом с ней достаточно расслабленной на сколько это вообще возможно. Иногда — слишком. С чего бы вдруг сейчас — испуг?       Миранда потянулась к стакану. Лёгкое движение, привычный жест. Сделала ещё один глоток — медленный, выверенный. Виски обжёг горло, но мысли не прояснил.       Краем глаза она заметила:       Андреа сжимала салфетку. Сначала просто держала, потом начала мять, будто та могла дать ответ. Дыхание стало чуть чаще. Не паника — ещё нет. Но близко.       Миранда поджала губы.       Встала медленно, без резких движений, как будто в комнате кто-то спал. Подошла к окну, распахнула его, впуская холодный воздух, и пробормотала — почти для себя:       — Душно.       Она чувствовала взгляд на спине. Тяжёлый, цепкий, неуверенный. Но не обернулась. Не сейчас. Она знала: если повернётся — всё станет сложнее. Вместо этого она спокойно вернулась за стол, села, выпрямила спину и сказала ровным, будничным тоном, будто между ними не было ничего:       — Я не пришла раньше, потому что устала.       Пауза.       Андреа кивнула. Медленно. Слишком медленно.       — Усталость та ещё сука, — прохрипела она, не поднимая глаз.       Пауза.       Миранда едва заметно хмыкнула. Почти автоматически. Забавно: при ней не ругались. Никогда. Даже дети. А сейчас это слово повисло в воздухе и никого не волновало.       Андреа уткнулась в кружку, словно керамика могла защитить. Голос стал тише, ровнее — профессиональный, привычный:       — Усталость нужно убирать, пока она… Пока не стала постоянным спутником. Потому что потом… — она сделала короткую остановку, — потом от неё уже не избавиться.       Миранда чуть кивнула. Один раз. Едва заметно.       — А ты? — спросила она тихо. — Что насчёт тебя, Андреа?       Андреа замерла.       Ненадолго. Всего на секунду-две. Но этого было достаточно, чтобы Миранда это увидела даже краем глаза. Рука застыла над столом. Дыхание пропало. А потом она прошептала:       — Нам нужно работать. Уже поздно.       Миранда прищурилась. Кивнула. Ничего не ответила.       Просто встала.       Движения — точные, экономные, будто каждый жест давно записан в теле. Она поставила стакан в раковину, открыла шкафчик, достала коробку с печеньем. Положила несколько штук перед Андреа — аккуратно, может быть даже заботливо.       — Это к чаю. Вкусные.       Короткая пауза.       — Близнецы их любят. И, думаю, были бы не против поделиться.       Андреа уже открыла рот. Уже почти сказала «не стоит», «спасибо, не нужно», «я не голодна».       Но что-то в тоне Миранды — не в словах, а именно в тоне — остановило её. Не приказ. Не просьба. Скорее… разрешение не сопротивляться.       Андреа просто кивнула.       Взяла печенье.       — Спасибо.       Миранда кивнула в ответ — коротко, будто отметила галочку в голове.       — Я принесу планшет.       Работа.       Андреа кивнула снова.       Медленно.       Почти машинально.       Работа.       Да.       Только она.

***

      Они умели это делать.       Не потому что были плохими детьми — нет.       Просто жизнь с Мирандой Пристли вырабатывает полезные навыки.       Например: подслушивать так, чтобы не быть обнаруженными.       И исчезать ровно за полсекунды до того, как мама повернёт голову.       Кэссиди и Кэролайн успели.       Шаги — чёткие, быстрые.       Мама поднималась за планшетом.       Близнецы растворились в нише у стены — молча, без паники, без суеты.       Профессионально.       Миранда прошла мимо.       Спустилась обратно.       Тишина.       …а потом —       — Чай? — Кэссиди.       — Печенье? — Кэролайн.       Кэссиди моргнула.       Кэролайн моргнула тоже.       Мама.       И чай.       И печенье.       В одной реальности.       Кэролайн подумала, что сегодня их мать, вероятно, ударилась головой.       Кэссиди пришла к тому же выводу почти в то же время. Близнецы всё-таки.       Они вылезли из укрытия осторожно, как разведчики.       На лестницу.       На пару ступенек вниз — ровно настолько, чтобы слышать и не быть замеченными.       Мама сидела.       Не стояла над душой.       Не раздавала приказы.       Сидела.       И рядом — кто-то.       Имя всплыло почти сразу.       — Андреа…       Ещё одно странное наблюдение.       Мама не кричала.       Не называла её именем первой помощницы.       Не делала того, что делала с Эмили.       И со всеми остальными.       Они говорили о расписании.       Спокойно.       Тихо.       Голос Андреа был ровный. Немного хриплый.       Но уверенный.       Кэссиди наклонилась к уху сестры и прошептала:       — Она… как-то странно влияет на маму.       Кэролайн кивнула, не отрываясь от лестничного пролёта.       В этот момент Миранда хмыкнула — на замечание Андреа про какую-то Брук из британского подиума и её «невыносимый акцент».       Кэролайн честно не понимала, как вообще девушка вроде Андреа — в этой одежде, с этим видом, с этим… каким-то человеческим присутствием — оказалась здесь.       И тут — кашель.       Резкий.       Надрывный.       Андреа закашлялась так, будто воздух внезапно кончился.       Хватала ртом пространство.       Пауза.       Ещё кашель.       А потом — тишина.       И голос снова:       — …так вот, на четверг лучше перенести…       Как будто ничего не было.       Кэссиди сжала руку Кэролайн.       — А что если она пришла, чтобы заразить маму ковидом? — прошептала она с абсолютной серьёзностью.       Кэролайн поджала губы.       — Мама не идиотка, — так же тихо сказала она. — Если не выгнала, значит всё нормально.       Этого оказалось достаточно.       Они слушали дальше.       Как мама работает.       Как Андреа помогает.       Минуты тянулись.       Разговор оставался сухим.       Деловым.       Никаких секретов. Никакой драмы.       Сёстры знали:       мама не обсуждает личное ни с кем.       Даже сама с собой.       И всё равно было странно видеть, как эта закрытая, колючая, безупречная женщина сидит напротив какой-то потрёпанной девушки и не уничтожает её взглядом.       Кэссиди вздохнула.       Кэролайн — тоже.       — Пойдём, — сказала Кэролайн.       — Угу.       Они ушли к себе.       Тихо.       Без сожаления.       Всё равно больше ничего интересного сегодня уже не будет.

***

      Андреа устала.       Не так, как устают после тяжёлого дня — когда можно упасть на кровать и выключиться. Нет. Это была усталость другого рода: тихая, хроническая, въевшаяся в кости, как сырость в старые стены. Та, которую человек носит на себе неделями, месяцами, годами — и делает вид, что это нормально.       Если честно… она устала давно.       Просто призналась себе в этом только сейчас.       Сидя на кухне Миранды Пристли, в чужом дорогом воздухе, который пах виски, кожей мебели и тем самым холодом, что живёт в домах богатых людей — стерильным, отстранённым, почти медицинским.       Её работа не была адом. Не была шахтой, не была войной. Но для больного человека даже «не ад» может стать пыткой.       И сегодня она сделала всё, что нельзя было делать.       Она дошла пешком.       Долго. Упрямо. На автомате. Как будто её тело не принадлежало ей, как будто оно — просто транспорт, который обязан довезти её до цели. А потом она ещё и сидела здесь… уже, по ощущениям, часов пять.       И время в доме Миранды текло иначе. Медленнее. Гуще.       Как виски в стакане, который так и не закончился.       Кашель повторялся всё чаще.       Сначала редкий, почти вежливый — будто организм извинялся за то, что мешает. Потом — всё грубее, глубже, срываясь на хрип, словно в груди кто-то тёр наждаком.       Голова кружилась сильнее.       Не просто «немного» — так, что стены казались слишком близкими. Так, что свет лампы над кухней начинал резать глаза.       И паника…       Паника подступила внезапно, как вода, которая заливает подвал. Она не приходила с криком. Она приходила с пустотой в лёгких.       Секунда.       Две.       Три.       Воздуха не хватало слишком долго.       Андреа почувствовала, как мозг — этот предатель — мгновенно переключился на животное: беги. Не думай. Не слушай. Не будь здесь.       Она хотела уйти.       Правда хотела.       Встать, взять сумку, сказать что-то нейтральное — «извините, мне нужно» — и исчезнуть. Просто выйти за дверь и наконец вдохнуть нормально.       Но Миранда продолжала говорить.       Задачи.       Работа.       Что-то про совет директоров.       Про новых дизайнеров.       Про «это важно».       Просвещать Андреа.       Хотя «просвещать» — слишком громкое слово для пары сухих, ленивых комментариев, брошенных в её сторону так, будто Андреа — не человек, а блокнот на ножках.       Андреа пыталась слушать.       Кивала.       Смотрела туда, где должен был быть взгляд, но не задерживала его.       Но мысли упрямо уходили в сторону усталости.       И… в сторону глаз.       Небесных глаз.       Проклятых.       Она не хотела о них думать.       Не хотела думать о Миранде вообще.       Не хотела видеть её даже тогда, когда закрывала веки — потому что Миранда оставалась там, в темноте, как отпечаток на сетчатке.       И каждый раз, когда Андреа вспоминала эти глаза, внутри поднималось то самое чувство — словно кто-то бросил её в воду без предупреждения.       Тонешь.       Тихо.       Красиво.       Без шансов.       Она вздохнула.       И тут же снова закашлялась.       Кашель разорвал её пополам.       Она видела, как Миранда поджала губы — то самое движение, в котором всегда было раздражение, контроль и лёгкое отвращение ко всему человеческому.       Миранда встала.       Медленно. Плавно.       Как будто даже резкие жесты в её мире запрещены.       Андреа кашляла долго.       Грудь жгло.       Боль была не острой — тупой, распирающей, такой, от которой хочется вырвать из себя лёгкие и выбросить.       Она согнулась пополам.       Руки упёрлись в колени.       Вдох не получался.       Не получался вообще.       Рот беспомощно открывался, но воздух словно исчез из мира. И этот момент — самый страшный — длился слишком долго.       Секунда.       Две.       Три.       Четыре.       Её тело начало дрожать.       Не красиво — отвратительно, как дрожит человек, который теряет контроль.       Она попыталась взять себя в руки.       Сказать себе: успокойся, дыши.       Не смогла.       Слёзы полились сами.       Не от чувств. От бессилия. От удушья. От того, что организм не спрашивает разрешения.       Она слышала собственный хрип.       Слышала, как воздух цепляется за горло и срывается обратно.       И только когда спазм отпустил — резко, как будто кто-то выключил тумблер — она почувствовала прикосновение.       Мягкое.       На спине.       Миранда была рядом.       Она гладила её по спине… осторожно. Почти брезгливо касаясь ткани старой толстовки, словно боялась испачкаться человеческим.       Но она была рядом.       Это было… она не договорила.       Андреа выпрямилась еле-еле. Словно позвоночник тоже устал.       Глаза слезились, дыхание было рваным.       Она сглотнула.       Промямлила:       — Всё… всё в порядке.       Миранда не ответила.       Ни «тебе плохо».       Ни «тебе нужно врача».       Ни «ты уверена».       Только молчание.       Тяжёлое, совсем не как её взгляд.       Они стояли в этой паузе — Андреа, пытающаяся снова стать нормальной, и Миранда, которая не умела быть мягкой, но почему-то не ушла.       Андреа медленно поднялась.       Пальцы дрожали.       Она пробормотала:       — Мне нужно домой. Я… плохо себя чувствую. Извините.       Тишина не ушла.       Она осталась висеть между ними, как тонкая проволока.       Андреа чувствовала взгляд Миранды кожей, как ощущают жар от плиты.       Но не смотрела.       Не поднимала голову.       Не позволяла себе встретиться с этими ужасными прекрасными глазами.       Миранда кивнула.       Очень коротко.       И сказала тихо:       — Рой будет через десять минут.       Андреа тоже кивнула.       Слишком быстро.       Слишком послушно.       Миранда махнула рукой, как будто подхывает официанта.       — Можешь пока посидеть тут.       Андреа снова кивнула.       Села.       И тишина окончательно заполнила кухню.       Она стала почти материальной.       Слышно было всё: как холодильник тихо гудит, как где-то в квартире щёлкает игра близнецов, как в стакане Миранды остаётся запах алкоголя.       Миранда убрала стакан виски.       Поставила его в раковину так аккуратно, будто совершает ритуал.       Андреа напряглась.       Она почувствовала это сразу — как чувствуют приближение грозы.       Миранда оказалась слишком близко.       Слишком.       Её шаги были бесшумными. И это было хуже всего: Андреа даже не успела подготовиться.       Тень упала на стол.       Запах алкоголя стал явным.       И в следующую секунду рука Миранды легла ей на подбородок.       Пальцы холодные.       Уверенные.       Она попыталась поднять лицо Андреа вверх, заставить посмотреть.       Но Андреа резко оттолкнула её руку.       Не грубо.       Не ударом.       Просто — инстинктивно.       Как человек, которого тронули там, где нельзя.       Миранда застыла.       Андреа услышала, как её дыхание стало чуть тяжелее.       Миранда явно была пьяна.       Четыре стакана виски.       И это не выглядело как «слегка расслабилась».       Это выглядело как человек, который слишком долго держал себя в железных руках — и теперь ослабил хватку.       И от этого стало страшно.       Миранда прошипела:       — Никто не смеет меня отталкивать.       В её голосе было что-то унизительное. Не только угроза — обида. Как у человека, который привык, что ему можно всё.       Андреа пожала плечами.       Тихо. Почти шёпотом.       — Тогда не трогай людей без разрешения.       Миранда раздражённо фыркнула.       Слишком резко.       Слишком по-человечески.       — Ты бы не посмотрела мне в глаза, даже если бы я попросила, не так ли?       Андреа чуть дёрнула уголком губ.       Это было даже не улыбкой — скорее, усталым тиком.       — Я бы и так, и так не посмотрела.       Тишина.       Миранда наклонилась.       И Андреа напряглась всем телом.       Запах алкоголя ударил в нос.       Густой, сладкий, тяжёлый.       Он смешался с запахом её духов — дорогих, холодных, почти удушающие. И от этого сочетания Андреа стало дурно.       Миранда прошептала:       — Твои глаза… — она осеклась. — Ты не… в тебе что-то есть. Я не понимаю что. Скажи. Я должна понять.       Голос был слишком близко.       Слишком тихо.       Как будто это уже не разговор — а что-то другое. Давление. Проверка. Ловушка.       Андреа тихо ответила:       — Это не имеет смысла, Миранда. Я пришла сюда только, чтобы тебя проведать и помочь с делами.       Миранда наклонилась ещё ближе.       И мозг Андреа заработал как сумасшедший, повторяя одно и то же, будто молитву:       беги. беги. беги.       Но тело не двигалось.       Она была слишком усталая.       Слишком слабая.       Слишком не готова противиться Миранде.       Миранда прошептала, почти ласково:       — Рано или поздно ты расколешься.       Пауза.       — Нельзя быть загадкой вечно.       Андреа тихо усмехнулась.       И тут же закашлялась.       Хрипло.       Больно.       Она согнулась чуть вперёд, прижимая ладонь к груди, и сказала сквозь кашель:       — Ты… кажется… забыла… что мы босс и подчинённая. А не полицейский и подозреваемый.       Миранда замерла.       Будто её ударили не словами — а фактом.       Пауза стала длинной.       Настолько, что Андреа услышала собственный пульс.       Что-то в её голосе было не так.       Миранда это чувствовала.       Словно алкогольный запах и усталость вместе превращались в туман, который не закрывал сознание полностью.       Она не могла понять, что именно пошло не так.       Почему её это оттолкнуло.       Почему всё кажется… слишком громким, слишком близким, слишком тяжёлым.       Миранда медленно отступила.       Словно передумала.       Словно её вдруг отрезвило не чувство, а раздражение.       Она вернулась на своё место.       Села.       Руки положила на стол.       Как судья.       Как королева.       Как женщина, которая не умеет проигрывать.       Они молчали.       Долго.       Андреа сидела, опустив глаза, и пыталась дышать ровно.       Пыталась не кашлять.       Пыталась не дрожать.       Пыталась не думать о том, что Миранда могла бы сделать, если бы она не оттолкнула её руку.       Пыталась не думать о том, что в глубине души ей было страшно не только от этого.       А от того, что часть её… часть её хотела поднять взгляд.       Хотела увидеть эти глаза.       Хотела утонуть ещё раз.       И ненавидела себя за это.       Время тянулось, как растянутая резина.       Когда наконец пришёл момент уходить, Андреа встала резко, будто боялась, что если задержится ещё хоть на секунду — она уже не уйдёт.       Она взяла сумку.       Подошла к двери.       Не обернулась.       Не посмотрела.       И только бросила тихо, почти беззвучно:       — До завтра.       Миранда не ответила сразу.       Пауза была короткой, но плотной.       Как выстрел, который не случился.       Андреа вышла.       И только за закрытой дверью позволила себе вдохнуть чуть глубже.       Но воздух всё равно не был лёгким.       Потому что Миранда осталась у неё под кожей.       Как виски на языке.       Как чужие пальцы на подбородке.       Как небесные глаза, от которых нельзя спрятаться даже во сне.