Give me breath

Скоро рассвет, выхода нет Ключ поверни и полетели Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене Выхода нет Выхода нет

      Андреа сидела напротив врача и старалась не смотреть на него.       Это было почти физическим усилием — удерживать взгляд где‑то между его воротником и краем стола, будто если поднять глаза выше, что‑то внутри неё окончательно треснет.       Тони Майерс выглядел ровно так, как выглядят врачи, которые слишком долго работают с лёгкими: лет сорок, аккуратная борода, спокойные руки, голос без лишних интонаций. Пульмонолог. Человек, который каждый день решает, кому сегодня хватит воздуха, а кому — нет.       Он смотрел на Андреа профессионально, холодно. Не жестоко — именно холодно. Как смотрят на рентгеновский снимок: не на человека, а на недостаток.       Андреа пыталась дышать.       Медленно.       Счёт до четырёх — вдох.       До шести — выдох.       Не помогало.       Воздух входил в грудь неровно, рвался на части, как если бы лёгкие были наполнены мокрой ватой. Каждая попытка вдохнуть ощущалась как просьба, а не как право. Казалось, ещё секунда — и воздух просто передумает оставаться внутри неё.       Тони смотрел. Поджал ли он губы — Андреа не была уверена. Мир вокруг начал слегка плыть.       — Вы рассматривали другие варианты страхования? — спросил он тихо.       Голос был ровным. Будничным. Таким голосом спрашивают, хотите ли вы кофе.       Андреа медленно кивнула — и тут же закашлялась.       Резко. Глубоко. Болезненно.       Лицо вспыхнуло жаром, глаза защипало. Одна рука легла на рот, другая — на грудь, будто можно было удержать там что‑то убегающее. Кашель рвал её изнутри, превращал дыхание в цепь судорог.       На секунду Тони отвёл взгляд.       Всего на секунду.       Но Андреа заметила.       Она старалась не плакать. Слёзы — это роскошь, на которую тоже нужен воздух.       — Взносы… — прохрипела она, когда смогла говорить. — Они слишком большие. Раньше была страховка. Но после переезда… — она замолчала, сглотнула. — Не получилось перенести.       Она отвернулась.       Не потому что стыдно.       Потому что если начать думать о Нейте — о том, как он «помог», как «разобрался», как всё обещал — грудь сожмётся окончательно.       — Я посмотрела самые дешёвые варианты, — продолжила она тише. — Но они покрывают расходы только после трат на восемь тысяч.       Тони кивнул. Записал что‑то. Бумага шуршала слишком громко.       — Есть ли у вас кто‑то, кто мог бы быть с вами? — спросил он.       Андреа усмехнулась. Сухо. Почти смешно.       — Нет, — прошептала она. — Никого.       Тони снова кивнул. И на этот раз сделал паузу. Настоящую. Не медицинскую, а человеческую.       — В таком случае, мы пойдём немного против правил, — сказал он, — я дам вам свой личный номер. Если станет хуже или лучше, или как-либо ещё — вы можете позвонить или написать.       Что‑то внутри Андреа дрогнуло. И тут же сломалось.       Слёзы покатились сами. Она тихо рассмеялась — коротко, почти истерично.       — В этом нет смысла, — сказала она сквозь смех и слёзы. — Я всё равно умру.       Тишина упала между ними тяжёлым предметом.       Тони положил руку ей на плечо. Не резко. Не неловко. Твёрдо.       — Вы не умрёте, — сказал он серьёзно. — Если будете бороться. Я буду вам помогать, Андреа.       Андреа посмотрела на него.       Впервые за весь разговор — прямо.       Она не стала спорить.       Не потому что поверила.       А потому что устала.       Она просто кивнула.       Дышать становилось всё сложнее. Воздух больше не слушался счёта. Грудь горела, как будто внутри был медленный, злой пожар.       Она снова закашлялась.       Тони вложил ей в ладонь визитку.       — Я напишу вам список дешёвых аналогов, вы сможете забрать их завтра на регистратуре. Они не вылечат, — он не стал врать, — но могут немного помочь.       — Спасибо… доктор Майерс, — просипела она.       Она встала.       Её старая кофта висела мешком, выцветшая, с потёртыми локтями. Джинсам было больше трёх лет — они помнили времена, когда Андреа ещё не считала вдохи.       Она вышла из кабинета, еле накидывая на себя рюкзак.       Большая часть денег ушла на обследования.       И теперь оказалось, что даже это — бессмысленно, если у тебя нет средств на саму жизнь.       Андреа вытерла слёзы рукавом.       Рука дрожала.       Почему её лёгкие решили, что она не достойна делать вдох?       Андреа шла куда глаза глядят — потому что если остановиться, внутри поднимется вода. Густая, холодная, по грудь. Движение было единственным способом не захлебнуться.       Она смотрела под ноги, на трещины в асфальте, на жвачки, вдавленные чужими подошвами, на собственную тень, вытянутую и какую‑то лишнюю. Возвращаться в хостел не хотелось. Там её уже вычеркнули: слишком плохо спит, слишком громко кашляет, слишком много присутствует в чужом пространстве. Быть неудобной — худший из грехов.       Денег на квартиру не было. Все её вещи уместились в походный рюкзак — смешно и стыдно, будто жизнь можно сложить, свернуть и закинуть на спину. Рюкзак тянул плечи, лямки резали кожу. Андреа пыталась не думать о насмешливой улыбке Нейта, о том, как легко он выставил её за дверь, будто выносил мусор. Пыталась не думать, каким он оказался мудаком.       Получалось плохо.       Она фыркнула — тихо, почти беззвучно — и закашлялась. Ходьба давалась тяжело. Дыхание работало против неё: каждый вдох — с усилием, каждый выдох — с болью, как будто внутри кто‑то медленно, методично гасил свет. Убивало. Не сразу, не эффектно — по капле, по ступеньке вниз.       Убивало.       Убивало.       Убивало.       Она пнула камешек старым кроссовком — злость искала хоть какой‑то выход. Камешек улетел, а дыхание — нет. Кашель накрыл ещё сильнее. Андреа согнулась, осела прямо на тротуар, ладонь упёрлась в холодный бетон. Она кашляла, хрипло, рвано, до белых искр перед глазами.       Никто не остановился.       Кто‑то перешагнул.       Кто‑то ускорил шаг.       Кто‑то даже не заметил.       В какой‑то момент, между вдохом и тем, что должно было быть вдохом, Андреа подумала:       А было бы неплохо умереть прямо сейчас.       Тридцать лет.       Почти половина жизни.       Какая, к чёрту, разница.       Она даже не успела испугаться этой мысли — она была слишком усталой для страха.       Когда кашель наконец отпустил, горло жгло, будто его соединили с наждачкой. Воздуха всё равно не хватало. Она медленно выпрямилась, села на бордюр, глядя в никуда.       Может, автобус?       Может, метро?       Просто пойти куда‑нибудь, где можно сидеть и смотреть на нормальный мир.       Она полезла в карман.       Два доллара.       Проезд стоит три.       Этого не хватит даже на еду. Не говоря уже о проезде. Она попыталась вспомнить, когда ела нормально в последний раз. Вчера? Позавчера? Нет, кажется, раньше. Мысль о еде была не голодной — она была унизительной.       Никогда раньше еда не была проблемой.       Вода не была проблемой.       Всё это не должно было стать проблемой.       Она смотрела в асфальт, пока взгляд не зацепился за уголок журнала. Глянцевая обложка была испачкана, но всё ещё блестела. Андреа подняла его.       «Подиум».       Она прищурилась. Красивые женщины. Идеальные лица. Одежда, которая стоит больше, чем её жизнь за год. Она вздохнула — без зависти, почти без эмоций.       Какая разница, что делать, если идти всё равно некуда.       Она села чуть поудобнее и начала листать. Бумага шуршала приятно, почти интимно. Тексты были лаконичными, точными. Слог — чистый и почти мёртвый. Пустой. В ней что‑то шевельнулось. Не надежда. Привычка. Почти мёртвый журналист внутри неё приоткрыл один глаз и лениво подумал: а ведь неплохо было бы, если бы просто добавили жизнь.       Но Андреа тут же задавила это чувство.       Зачем разбираться лучше, если тебе жить три года. Может, меньше.       На последней странице она увидела объявление.       Работа.       Она замерла.       Ей нужно было хотя бы три тысячи в месяц — просто чтобы не умирать слишком быстро. И ещё пятьсот — чтобы есть, пить и где‑то спать. Здесь предлагали четыре.       Четыре.       Господи.       Это почти чудо.       Она резко захлопнула журнал.       Нет.       Её не возьмут.       Модный журнал не берёт таких, как она. У неё даже нет одежды, чтобы прийти на собеседование. В такие места нищебродов не пускают — даже если они умеют писать.       Андреа встала, опираясь на столбик. Рюкзак снова потянул плечи, будто напоминая: мечты — тоже груз. Она медленно поплелась вперёд, чувствуя, как дыхание снова сжимается в груди.       Журнал она не выбросила.       Пусть будет. Можно хотя бы смотреть на красивых женщин и представлять — не как она станет одной из них, нет, — а как могла бы.       В другой жизни.       Где дыхание не враг, где деньги — не приговор, где идти можно не потому, что иначе утонешь, а потому что впереди что‑то есть.       Она уснула прямо на ступеньке метро — там, где камень всегда холоднее, чем кажется, и где никто не обещает, что тебя не разбудят не ударом. Андреа просто села, прижалась спиной к перилам, обняла рюкзак — и выключилась. Не потому что хотела. Потому что больше не могла.       Сон был единственным местом, где тело переставало воевать с ней. Где горло не сводило спазмом каждые несколько минут. Где лёгкие не царапало изнутри, как наждаком. Сон был чёрным. Без образов, без голосов, без воспоминаний. Просто тьма — редкая, почти щедрая милость.       Она держала рюкзак так, будто тот мог убежать. Там было всё, что у неё осталось, если быть честной до конца: одна сменная футболка, документы, медицинские бумаги, ингаляторы.       Тони когда‑то купил ей первые, в очередной раз нарушая правила — тогда это казалось временной мерой, чем-то вроде костыля.       Теперь ингаляторы заканчивались, и каждый вдох она считала. Каждый пшик — как монету. Как день жизни.       Её разбудили резко.       Чья‑то рука трясла за плечо — не зло, но настойчиво. Андреа дёрнулась, вскочила слишком быстро, будто в неё вбили ток. Сердце ухнуло вниз, лёгкие не успели за ним. Воздух застрял где‑то на полпути.       Кашель накрыл сразу. Грубый, рвущий, такой, от которого кажется, что грудь вот-вот треснет. Она задыхалась, хваталась за перила, почти съехала по ступенькам вниз, но чьи‑то руки поймали её за локти.       — Эй, осторожно… — чей‑то голос, женский.       Андреа уже не слышала слов. Кашель шёл волнами, каждая — сильнее предыдущей. Лёгкие горели. В глазах темнело. Она осела обратно на ступеньки, слёзы потекли сами — не от боли даже, а от напряжения, от беспомощности, от того, что тело снова предало.       Её гладили по спине. Осторожно. Почти ласково.       Андреа дёрнулась, как от удара.       — Простите, — прохрипела она, хватая рюкзак, — простите, я сейчас… я уйду…       Она не посмотрела в лицо. Не смогла. Если бы подняла глаза — увидела бы жалость или раздражение. Или служебную усталость. Любое из этого было невыносимо.       Она побежала. Насколько могла. Грудь резало. В висках стучало. Она вылетела на улицу, свернула куда‑то наугад.       Парк оказался тёмным и пустым. Скамейка — мокрая, но терпимая. Андреа села, прижала ладони к коленям и заставила себя дышать медленно.       — Успокойся, — сказала она себе беззвучно. — Успокойся, чёрт возьми.       Она посмотрела на часы. Старые, с потёртым ремешком. Подарок матери. Когда-то они значили «я думаю о тебе». Теперь — просто металл на запястье. Мать давно решила забыть, что у неё есть дочь. Так зачем цепляться за это?       Три часа ночи.       В это время мир особенно честен: он не притворяется, что кому-то до тебя есть дело. Хотя как будто в любое время нет дела.       Мысль пришла сама — холодная, практичная. Часы можно заложить. Они настоящие. За них дадут много. Тысячу, может, больше. Ингалятор. Несколько ночей в нормальном хостеле. Теплый душ. Сон не на камне.       Андреа сжала кулаки.       Выдохнула.       Решения любят тишину, а не панику.       Она открыла рюкзак и достала бутылку воды. Воды было мало. Она пахла пластиком и была отвратительной на вкус, но горло требовало. Один глоток — маленький, сдержанный. Воду — обратно.       На потом.       «Потом» — это когда станет хуже.       Голод царапнул изнутри — не больно, а настойчиво, как напоминание. Андреа усмехнулась, потерла лицо ладонями. Взгляд упал на журнал. Тот самый, найденный днём. Она помедлила, но открыла. Нужно было отвлечь мозг и желудок. Листала медленно, как если бы боялась порвать не бумагу — мысли.       Девушки смотрели с глянца уверенно и живо. Длинные ноги, ухоженные волосы, взгляды, которые знают, что их ждут. У неё такой был. Два года назад. У неё тогда было всё: телефон, работа, комната, планы и семья. Сейчас — ничего. Даже «ничего» приходилось делить на части.       Последняя страница. Объявление. Опять оно. Она закрыла журнал. Потом открыла снова. Живот сжался — то ли от голода, то ли от злости.       Работа. Ей нужна была работа. Такая, где она не будет мешать. Где можно кашлять, не извиняясь слишком часто. Где можно исчезнуть на пару минут, если станет плохо. Где не нужна физическая активность, потому что она не может даже ходить долго.       Её уже выгнали с трёх мест.       Отказали на двадцати собеседованиях.       Слишком слабая.       Слишком часто болеет.       Слишком много «слишком».       Она посмотрела на кроссовок. Ткань у безымянного пальца чуть порвалась — маленькая дырочка, почти смешная.       — Модно, — пробормотала она. — Колонка «Стиль бомжа». Хит сезона.       Она рассмеялась тихо, хрипло. Смех быстро закончился. Смешно. Смешно. Очень смешно.       Телефона нет. Заложен — ради первых процедур. Монет для будки нет. Два доллара нельзя тратить — они могут стать ужином, пусть и воображаемым.       Ещё один отказ?       В копилку.       Копилка уже треснула, но что с того.       Андреа уткнулась лбом в рюкзак. Ткань пахла улицей и ею самой.       — Поспи, — сказала она себе. — Немного.       Мозг шумел, как старый радиоприёмник. Мысли путались. Но если закрыть глаза — можно снова попасть туда, где нет кашля. Хотя бы на пару минут. И этого сейчас было достаточно.