Give me breath

В красивых журналах считаю пунктиры Такое не выдумать даже нарочно А я каждый вечер ползу до квартиры И ближе, чем были, уже невозможно

      Миранда проснулась, как всегда, без будильника.       Шесть ноль-ноль.       Город ещё спал, а она уже была на ногах — собранная, сухая, точная, как выстрел, о котором никто не просил, но который всё равно прозвучал, потому что привык.       Кофе был горячим, горьким, правильным. Айпад — холодным и послушным. Пенсил лежал в пальцах так, будто был их продолжением. Миранда листала расписание: встречи, звонки, правки, ещё встречи. День был набит плотнее, чем чемодан перед бегством, о котором хотелось мечтать, но не позволялось. Всё по плану. Почти всё.       На кухне няня собирала девочек в школу. Близняшки двигались синхронно — одинаковые жесты, одинаковая молчаливость. Они не разговаривали с Мирандой уже несколько дней. Ни «доброе утро», ни взгляд. Пустота между ними была чистой, аккуратной, почти вежливой.       Миранда это замечала.       Миранда это фиксировала.       Миранда это складывала в отдельную папку внутри себя — «потом».       Когда двери закрылись и шаги затихли, она проводила дочерей взглядом. Не с нежностью — с привычкой. С тем особым выражением лица человека, который переживает, но давно научился не позволять этому мешать делу. Подростковые психи. Фаза. Пройдёт. Или нет. В любом случае — не сейчас.       Не тогда, когда она устала.       Она ушла к себе.       Пудрово-розовый костюм ждал её на спинке кресла. Мягкий цвет, аккуратный бант у шеи, ручная завязка — обманчиво нежный образ. Как улыбка перед ударом. Миранда надела его без спешки, поправила очки, посмотрела на себя в зеркало ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: трещин нет.       Точнее: их никто не увидит.       Сумка легла на предплечье. Каблуки застучали по полу — ровно, уверенно, будто отбивали чей-то обратный отсчёт. Чей — неважно. Рано или поздно он всегда чей-то.       Рой открыл дверь, как делал это каждое утро.       — Доброе утро, Миранда…       Она прошла мимо. Ни кивка. Ни взгляда.       Элегантно села в машину, будто мир был обязан подстроиться под её траекторию.       Айпад снова оказался в руках. Пенсил скользил по экрану, оставляя заметки к Книге — она решила дополнить её. Всегда было что добавить. Мир щедр на ошибки, особенно когда уверен в своей правоте.       Сегодня — несколько встреч. Несколько людей, которые будут говорить слишком много и думать слишком мало.       Миранда вздохнула и прикрыла глаза. Темнота под веками была плотной, вязкой. Как же её раздражало это утро. Это чувство. Это… всё.       — Включи новости, пожалуйста, — сказала она тихо.       Рой напрягся сразу. Он знал этот тон. Если Миранда вежливо просит включить новости — значит, настроение у неё отвратительное. Значит, сегодня дракон не просто проснулся, а уже ищет, кого бы сжечь.       Радио WINS ожило привычным голосом ведущего.       Политика.       Экономика.       2021 год — инфляция, постковидная реальность, рынки, которые делают вид, что всё стабильно. Выборы, последствия, протесты, новые ограничения, старые ошибки, сказанные новыми словами. Мир, который трещит, но делает вид, что это просто ветер.       Миранда раздражённо выдохнула.       Раздражение кипело внутри — не громко, не истерично, а тяжело, глубоко. Оно требовало выхода. И оно его найдёт.       Машина остановилась.       Рой не успел выйти и открыть дверь. Миранда сделала это сама. Дверца хлопнула — звук был слишком резким для утра.       Рой сжал губы, доставая телефон. Быстро набрал сообщение:       «ЕООS»       Контакт: Эмили.       Он покачал головой, наблюдая, как люди расступаются перед Мирандой, будто перед холодным фронтом. Никто не подходил ближе, чем на три метра. Инстинкты работали лучше слов.       Рой сел обратно в машину.       Выдохнул.       В такие моменты он особенно ясно понимал, как ему повезло.       Он всего лишь водитель.       Лифт открылся мягко, почти извиняясь.       Миранда вышла — прямая, безупречно собранная, как тот, которому не нужно объяснять, зачем он здесь. Эмили, как всегда, материализовалась рядом — блокнот уже раскрыт, ручка в руке, взгляд напряжённый, будто она бежит марафон без права на отказ.       — Эмили, — сказала Миранда, не оборачиваясь. — Встречу с Мэйзи Вилен перенести на час позже. В освободившееся окно организовать кастинг моделей.       Она говорила тихо. Спокойно. Тем самым голосом, от которого у людей пересыхало во рту.       — Меня не устраивают пустышки, которые выбрала Бетани, — продолжила она, проходя по коридору. — Мне нужны женщины, которые могут съесть сердце читателя через глянец. Не милые. Опасные. Хищные, если угодно.       Ручка Эмили заскрипела быстрее. Запястье уже ныло, но она не смела замедлиться.       — Вариант Деборы для новой обложки — нет. Это не минимализм, это детская раскраска для людей с отсутствием вкуса. Передайте ей это… мягко.       Пауза.       — Насколько это вообще возможно. Не хватало, чтобы её увезли с ещё одним инфарктом.       Эмили кивнула, даже не поднимая глаз.       — Напомните директору старшей школы Далтона, — голос Миранды стал почти ленивым, — что они не имеют права задерживать детей после школы на три часа без уведомления родителей. Особенно моих.       Она замедлилась на секунду, будто это была просто строчка в списке, а не скрытая угроза.       — Свяжитесь с моим первым мужем. У близнецов день рождения через неделю. Ему желательно появиться.       Мгновение.       — Может привести новую жену. Если осмелится.       Эмили сглотнула, продолжая писать. Бумага уже была исписана до краёв, но она каким-то чудом находила место.       — Сегодня в восемь встреча с Лоррейн Шварц. Подготовьте композиции, где её украшения будут уместны. Для этого встретьтесь с Найджелом после совещания в три часа.       — Да, конечно, — выдохнула Эмили, рука дрогнула.       Они дошли до кабинета. Миранда уже хотела войти — и вдруг остановилась. Взгляд скользнул к пустому столу напротив рабочего места Эмили. Пустому слишком долго.       Она медленно повернулась.       — Скажите мне, Эмили… — её голос стал опасно ровным, — я уже третью неделю прошу найти вторую помощницу. Неужели это действительно настолько сложная задача?       Эмили покраснела, слова посыпались в беспорядке:       — Я… кандидаты были… они слишком слабые, они не подходили, я думала…       Миранда махнула рукой, обрывая поток.       — Тогда направляйте всех кандидатов ко мне лично, — спокойно сказала она. — Раз уж вы оказались настолько беспомощной в решении элементарного вопроса.       Эмили открыла рот, снова что-то пробормотала — и тут же закрыла его.       — Это всё, — бросила Миранда, уже открывая дверь.       Она вошла в кабинет и закрыла дверь за собой. Тишина осела мгновенно. Ей она нужна была.       Раздражение кипело под кожей — густое, вязкое, тяжёлое. Но она не сорвалась. Пока нет. Шестое чувство — отточенное годами — подсказывало: рано. Гнев лучше беречь. Как хорошее платье. Или как яд.       Миранда медленно выдохнула, достала из сумки планшет и открыла почту. Фотографии с последней съёмки от Найджела всплыли одна за другой.       Пусто.       Холодно.       Безжизненно.       — Никакой искры… — тихо сказала она в пустоту кабинета и раздражённо выдохнула.       Она не была на работе всего два дня. Всего два.       И за это время эти люди умудрились ухудшить ей настроение в десять раз.       Что ж.       Значит, неделя будет длинной.

***

      Миранда смотрела на женщин перед собой так, будто перед ней был не зал с телами, а витрина с манекенами. Нейтральное выражение лица — отточенное казалось веками — не дрогнуло ни на миллиметр. Проходки были скучными. Правильными. Безопасными. Слишком выученными, как молитва, которую повторяют, не веря ни в одно слово.       Она не видела искры.       Не видела голода.       Того хищного, тихого желания, которое обязано жить в женщине, когда на ней только чёрный купальник, каблуки и чужие взгляды. Они шли, как будто извинялись за то, что существуют. А извинения — не продаются.       Двадцатая модель закончила проходку. Каблук мягко стукнул о пол. Тишина. Миранда не сказала ничего. Просто встала.       Этого хватило.       Зал застыл, будто кто-то выдернул звук из воздуха. Найджел, стоявший рядом, бросил на неё быстрый, изучающий взгляд — тот самый, которым он обычно проверял: она уже решила? Он ничего не сказал. Умный мальчик.       Миранда лениво махнула рукой.       — Все. В три шеренги.       Это было почти комично.       Шестьдесят девушек в одинаковых чёрных купальниках, на одинаково высоких каблуках, выстроились, как солдаты. Прямые спины. Подбородки вверх. Дыхание — поверхностное. Они старались не моргать слишком часто.       Миранда шагнула вперёд. Медленно. Каблуки не спешили — им некуда было. Она смотрела оценивающе, без жалости, без тепла. Как хирург. Как хищник. Как женщина, которая слишком долго видела страх, чтобы путать его с настоящим огнём.       Она сделала едва заметное движение пальцами.       — Спинами ко мне.       Шестьдесят поворотов. Оголённые лопатки. Напряжённые икры. Кто-то непроизвольно втянул живот. Кто-то сжал ягодицы. Смешно. Трогательно. Бесполезно.       Голос Миранды был тихим. Почти ленивым.       — Кто сегодня ел?       Пауза.       Потом — руки. Много рук. Почти половина.       Миранда вздохнула. Не раздражённо — скорее устало. Как человек, который в сотый раз видит одну и ту же ошибку.       — Спасибо за уделённое время. Вы не подходите.       Сытым голод не знаком даже для камеры.       Ни крика. Ни объяснений.       Девушки переглянулись — растерянно, обиженно, кто-то стиснул зубы. Но отошли. Каблуки зазвучали глухо. Иллюзия рухнула быстро.       Оставшиеся тридцать всё ещё стояли спинами.       — Повернитесь.       Они повернулись.       Миранда прищурилась. Сняла очки. Медленно. Дужка коснулась нижней губы — жест машинальный. Она рассматривала их уже иначе. Лица. Глаза. Микродвижения. Кто смотрит прямо. Кто — чуть в сторону. Кто пытается понравиться. Кто — нет.       — У кого был секс в последние дни?       Пауза. Неловкое молчание.       Руки поднялись снова, очень медленно. Большинство.       — Спасибо. Вы свободны.       У кого был, не сможет быть достаточно неудовлетворенным и хищным для камеры.       Без злости. Без эмоций. Просто факт.       И вот — десять.       Десять почти идеальных девушек. На первый взгляд. Симметрия. Формы. Кожа. Всё было слишком хорошо. Не идеально.       Миранда махнула рукой.       — У вас по две проходки, после — фотосессия.       Она наклонила голову, чуть улыбнулась — опасно.       — Смотрите на меня. И покажите, что хотите меня уничтожить.       Пауза.       Она видела непонимание. Идиоты.       — Представьте, что я убила вашего ребёнка, если вам это поможет.       Воздух изменился.       Кто-то резко вдохнул.       Кто-то побледнел.       Кто-то напрягся так, что задрожали колени.       Вот теперь — интересно.       Миранда села. Спокойно. Удобно. Как королева, которая знает: кровь прольётся без её участия.       Найджел наклонился к ней, шепнул с ухмылкой:       — В этом секрет твоей молодости? Ты ешь маленьких детишек?       Миранда медленно подняла бровь и посмотрела на него поверх очков. Взгляд был ледяным и бесконечно вежливым.       Найджел тут же поднял руки.       — Всё, всё. Понял. Молчу дальше.       Она отвернулась.       Ей не нужны были красивые.       Ей не нужны были правильные.       Ей была нужна искра. Напряжение. Внутренний разлом.       И она знала — она его пока не получит.

***

      Ночь тянулась вдоль стекла, как чернильное пятно, медленное и вязкое. Миранда ехала домой и смотрела в эту темноту так, будто та могла ответить. Машина шла ровно, мягко, почти бесшумно — идеальный ход, как у хорошо скроенного платья: ничего лишнего, ни одного резкого шва.       Она устала.       Не той усталостью, которую хочется обсудить или пожалеть, а глубокой — той, что оседает в плечах и за глазами. Миранда никогда её не показывала. Усталость — роскошь для тех, у кого нет контроля. У неё он был. Всегда.       Даже, когда она не хотела, чтобы он был. Когда хотела…       Лоррайн говорила. Слишком живо. Слишком быстро. Слишком… для восьми вечера. Её голос был ярким, как лампы витрин: неуместно бодрым, слишком тёплым для этого часа. Миранда не любила энергичных людей — они утомляли, как громкая музыка в пустом зале. Но у Шварц была коллекция. И не просто коллекция — многообещающая. Настоящий бриллиант, который ещё можно огранить.       А Миранда никогда не проходила мимо бриллиантов.       Она прикрыла глаза. Машина мягко качнулась на повороте, и тьма за стеклом сменилась редкими огнями — они вспыхивали и гасли, не задерживаясь, как имена, которые не стоило запоминать.       Ирвинг.       Его голос всё ещё звучал в голове — недовольный, липкий, с вечным оттенком упрёка.       Слишком большие траты.       Слишком много денег на моделей, на людей, на идеи.       Мы будем вынуждены урезать бюджет.       Миранда едва заметно усмехнулась.       Какая трогательная самоуверенность.       Ирвинг был из тех людей, кто отчаянно хочет быть «своим» в высоких кругах. Он копировал интонации, манеры, даже паузы — и всё равно оставался чужим. Потому что он не понял главного: туда не приходят. Там рождаются.       А Миранда родилась.       Не титулом — умом. Не фамилией — хваткой. Не деньгами — вкусом.       Её прошлое было сложным, рваным, полным острых углов, но именно это и сделало её подходящей. Стремление к идеалу убивает человека. А быть идеалом — это уже искусство.       Она была искусством.       Машина остановилась.       Рой вышел первым, открыл дверь — точно, без суеты. Он сказал что-то вежливое, дежурное. Миранда вышла, не отвечая. Не из грубости. Просто слова были не нужны. Она уже была дома — телом. Мыслями нет.       Дверь закрылась. Шаги эхом отозвались в тишине.       Её ум метался, как хищник в клетке, ища момент, повод, крошечную трещину, через которую можно выплеснуть это странное чувство внутри, которое она настойчиво называла раздражением. День был слишком длинным. Люди — слишком громкими. Компромиссы — слишком мелкими.       И всё же где-то глубоко внутри прежнее чувство — почти умоляющее — просило подождать.       Не сейчас.       Ещё немного.       Миранда не любила ждать.       Ожидание — это признание слабости времени.       Но…       Она остановилась на мгновение, сняла серьги, медленно, будто откладывая решение.       Хорошо.       Она подождёт.       Потому что если это чувство право — а оно редко ошибалось — то впереди будет нечто грандиозное.       А ради грандиозного можно позволить себе редкую, почти неприличную вещь.       Терпение.

***

      Миранда была зла.       Не раздражена — нет, это осталось вчера, где-то между вечерним чаем и бессонной тишиной спальни. Сегодня это было уже другое состояние: натянутая струна, которая звенит от любого прикосновения. Злость жила под кожей, в висках, в челюсти, сжатой так, будто она могла раскрошить фарфор.       Близнецы начали с утра.       Истерика из-за её звонка в школу — будто она лично решила разрушить их будущее, карьеру, жизнь и, возможно, климат на планете. Миранда пыталась быть матерью. Правда пыталась. Говорила ровно, без фирменного холода, объясняла, даже слушала. Но в какой-то момент — почти незаметно, почти автоматически — она перестала быть матерью и стала Мирандой Пристли.       Дети это почувствовали мгновенно.       Замолчали.       Отгородились.       Надели своё любимое оружие — демонстративное, липкое, ненавистное игнорирование.       Это было хуже крика.       Миранда ненавидела себя, хотя не хотела признаваться даже в мыслях.       Потом была пробка. Полчаса стояния в металлической кишке города, где каждый сигнал казался личным оскорблением. Рой смотрел в зеркало слишком осторожно. Миранда — в окно, не видя ничего. Мысли били по кругу, как каблуки по мрамору: время, график, опоздание.       Неудачница. Отвратительная мать. Не способная.       На работу она пришла с опозданием в сорок минут.       Непривычно.       Невозможно.       Факт.       Эмили она проигнорировала почти демонстративно. Миранда только бросила на ходу:       — Где мой кофе?       Не вопрос. Приговор.       Через секунду стакан оказался у неё в руке — слишком резко, слишком поспешно. Эмили едва не грохнулась, но удержалась, как человек, который знает: падать при Миранде — дурной тон и карьерное самоубийство.       Миранда пошла дальше, отстукивая каблуками идеальный, безжалостный ритм. Кабинет встретил её стеклом, холодом и привычным ощущением власти, которое сегодня не приносило ни капли удовольствия.       Скоро встреча.       Очередной дизайнер.       Очередной гений, мечтающий о развороте «Подиума».       Разворот, чёрт возьми.       Миранда отпила латте. Кипяток обжёг язык — слишком горячо, как и всё сегодня. Она прикрыла глаза на секунду, ровно на одну, когда за спиной раздался неуверенный голос:       — Простите… Миранда?       Выдох. Медленный. Контролируемый.       Она открыла глаза, повернулась.       Эмили стояла перед ней — напряжённая, сбивчивая, будто сама боялась собственного присутствия. Что-то пробормотала себе под нос, слова спутались, как дешёвая пряжа.       Миранда махнула рукой.       — Если вы не перестанете мямлить, — произнесла она спокойно, почти ласково, — я отправлю вас на курсы ораторского мастерства. Или в детский сад. Разницы не вижу.       Эмили закивала слишком быстро.       — Да. Конечно. Извините.       Она сделала вдох, собралась, будто перед прыжком в холодную воду.       — Вы просили перенаправлять к вам всех кандидатов на позицию второй помощницы…       Миранда посмотрела на неё. Взгляд был ледяным, точным, как хирургический инструмент. Эмили тут же затараторила, пытаясь спастись словами:       — Там… пришла девушка. На первый взгляд — ну, будто вылезла из секонд-хэнда стран третьего мира, но—       — Утомляйте этим кого-то другого, — оборвала Миранда.       Она отставила стакан. Очень аккуратно.       — Ваше мнение, Эмили, о внешнем виде кандидатов больше не играет никакой роли.       Пауза повисла в воздухе.       — Зовите, — добавила она.       Эмили моргнула, кивнула и уже почти развернулась, когда Миранда посмотрела на неё снова и тихо сказала:       — Это всё.       Следующее, что услышала Миранда, был кашель.       Не вежливый, прикрытый ладонью.       А тот самый — рваный, сухой, цепляющий горло, будто человек задыхается, но слишком упрям, чтобы признать это вслух.       — Да прекрати ты уже, — зашипела Эмили, резко, с тем раздражением, которое она берегла специально для людей ниже её служебного положения.       Кашель не прекратился. Он стал тише, но тяжелее. Словно кто-то пытался затолкать его обратно внутрь себя.       Миранда подняла бровь, не меняя позы.       Стены кабинета были прозрачными — стекло, которое любило всё видеть и ничего не комментировать. Дверь осталась открытой. И Миранда увидела её.       Девушка стояла чуть боком, неловко, будто не знала, куда деть руки. Джинсы — старые, выцветшие, с потертостями не там, где это выглядело бы нарочно. Не винтаж. Просто усталость ткани. Свитер — серый, слишком плотный для погоды, но заметно чище, чем джинсы. Как будто выбор был сделан не из стиля, а из необходимости: в этом я хотя бы не замёрзну.       Волосы — пышные, каштановые, собранные в низкий хвост, который давно потерял форму. Пряди выбивались, завивались сами по себе, жили собственной жизнью. Лицо… обычное. Даже не старающееся быть симпатичным. Никакой попытки понравиться. Ни макияжа, ни позы. Человек, который пришёл не блистать — а выжить.       Эмили резко схватила рюкзак — огромный, потертый — и оттащила его в сторону, будто тот мог заразить помещение своим существованием.       — Господи, ты из сообщества бездомных припёрлась? — пробормотала она.       Девушка наконец перестала кашлять. Согнулась чуть вперёд, ладонями упёрлась в колени, пытаясь вернуть дыхание. Что-то тихо сказала — так тихо, что даже стекло не донесло слов. Эмили закатила глаза, наклонилась и прошипела что-то в ответ, пихая.       Девушка подняла большой палец вверх. Сделала глубокий вдох. Потом ещё один. И выпрямилась.       Миранда откинулась в кресле.       Интерес — тонкий, едва заметный — появился сам, против воли.       Девушка поправила свитер, потянула джинсы вниз, будто надеялась, что ткань вдруг станет лучше. Достала из кармана маленький баллончик и быстро пшикнула себе в рот.       Миранда едва заметно скривилась.       Лекарства. Всегда так дёшево пахнут слабостью.       Она попыталась поймать взгляд девушки. Не вышло. Тот всё время ускользал — вниз, в пол, куда-то между точками. Не бегал. Просто не поднимался. Как будто между ними существовал невидимый потолок, который взгляд не решался пробить.       Эмили подтолкнула её вперёд.       — Иди уже.       Девушка поморщилась. Резко повернула голову.       — Не трогай меня, — прошипела она, почти без звука. — Иначе в следующий раз я тебе руку сломаю.       Эмили побледнела.       Настолько, что это было почти смешно.       Она фыркнула, вздёрнула нос и ушла, делая вид, что ничего не произошло.       Миранда медленно подняла бровь.       Это было… новое.       Девушка подошла ближе. Остановилась у двери. Постучала — коротко, чётко.       — Андреа Сакс, — сказала она. — Я пришла на собеседование.       Голос был спокойным. Слишком спокойным для человека в таком виде.       — У нас мало времени, — ответила Миранда, не приглашая сесть.       Андреа кивнула. Всё ещё не поднимая глаз.       Она протянула документы.       — Я жила в Цинциннати, Огайо. Там окончила университет, факультет журналистики. Три года работала в местной газете. Писала как фрилансер для нескольких изданий. Участвовала в независимых журналистских расследованиях. Коррупция — основная тема.       Миранда листала бумаги. И слушала. И чувствовала странное — не раздражение, нет. Скорее… несоответствие.       — Журналистика, — повторила она про себя, глядя на эти джинсы.       Она отложила папку. Медленно. Осмотрела Андреа с ног до головы — профессионально, без эмоций.       — Вы ведь не читаете Подиум, — сказала она негромко.       Андреа кашлянула. Снова — неглубоко, но ощутимо. Дыхание стало чуть рваным.       — Несколько, гм, тиражей, — просипела она.       — Не заметно, — отметила Миранда.       И тут Андреа усмехнулась.       Негромко. Коротко. Почти без радости.       Наглость, — подумала Миранда. Усмехаться в этом кабинете позволено только одному человеку.       — Чтобы разбираться в чём-то, не обязательно выглядеть так же, — спокойно сказала Андреа.       Миранда прищурилась.       — Я могу быть мышью, — продолжила та, — и знать всё о коте. Чтобы учить других мышей распознавать повадки кота, не обязательно быть им.       Тишина в кабинете стала плотнее.       Миранда смотрела на неё долго. Очень долго.       И раздражение — странным образом — почти исчезло.       Что ж.       Миранда поднялась медленно, без суеты, как поднимаются люди, привыкшие, что мир сам подстраивается под их темп. Стул едва слышно отъехал назад. Андреа не шелохнулась. Её взгляд всё ещё был опущен — ниже, чем следовало, ниже, чем позволял этикет, ниже, чем хотелось бы самой Миранде.       Миранда опёрлась ладонями о стол. Стекло было холодным, отполированным до безличного блеска.       — Смотрите мне в глаза, — сказала она негромко.       Пауза повисла между ними, как натянутая нить. Слишком долгая. Неловкая. Почти жестокая.       Андреа попыталась вдохнуть — и вместо этого закашлялась.       Сначала тихо, будто надеялась, что это можно спрятать. Что тело, как и эмоции, можно держать под контролем. Но кашель не спросил разрешения. Она резко отвернулась, упёрлась рукой в диван, согнулась пополам. Звук был сухой, рвущий, злой. Такой кашель не про «простуду».       Она почти осела, сражаясь за дыхание.       Миранда смотрела на неё без выражения — не с жалостью и не с раздражением. С вниманием. С тем самым взглядом, которым оценивают не слабость, а предел.       Краем зрения она заметила, как в дверном проёме мелькнула Эмили — и тут же исчезла, будто испугалась стать частью сцены.       Андреа медленно подняла голову. Смахнула слёзы, выступившие не от эмоций — от напряжения. Лицо её побледнело ещё сильнее, но подбородок упрямо остался внизу.       — Зачем вы пришли на собеседование больной? — спокойно спросила Миранда.       Андреа усмехнулась. Слабо. Почти весело.       — Потому что если ждать, когда я, кхм, выздоровею, — хрипло сказала она, — я буду вечно безработной.       Бровь Миранды едва заметно приподнялась. Хотела спросить больше. Но не стала. Не сейчас.       Андреа выпрямилась полностью. Сделала осторожный вдох — как человек, который знает цену каждому вдоху. И наконец посмотрела ей в глаза.       Миранда замерла.       Потому что это были именно те глаза, которые она искала — не год, не два, а всю карьеру. Голодные. Жёсткие. Вызывающие. Не умоляющие — требующие. В них не было просьбы. Только вопрос, который Миранда не понимала.       Миранда заставила себя не зацепиться за этот взгляд.       — Прошу прощения, — чуть хрипло сказала Андреа, — что я прервала разговор.       Миранда шагнула ближе. Обошла её по кругу — медленно, как хищник, который ещё не решил, нападать или просто запомнить запах. Оценила осанку, дешёвую одежду, худобу, слишком тонкую для глянца, и слишком упрямую для поражения.       — Вы не можете знать повадки кота, — сказала она тихо.       Андреа чуть улыбнулась, опуская взгляд.       — Смотрите вперёд, — резко бросила Миранда.       Андреа подчинилась. Усмешка осталась.       — Вы говорите о повадках, как о том, от чего нужно защищаться, — продолжила Миранда. — Значит ли это, что вы хотите защититься от моды, если ассоциируете себя с мышью?       Андреа медленно покачала головой.       — Нет. Защищаться не стоит.       Миранда встала напротив, глядя прямо в глаза.       Андреа заговорила чуть хриплее — голос садился, но на мысль это не влияло.       — Есть один старый мультик. Ммм… Том и Джерри.       Брови Миранды снова приподнялись. Она коротко кивнула.       Её девочки любили его…       — Том и Джерри были друзьями, — продолжила Андреа. — Они изображали погоню, чтобы Тома не… не… кхм-кхм… вышвырнули на улицу. Кот нужен был системе. Мода — это Том. Она нужна, чтобы… ммм… влиять. На общественные настроения. На… эээ… людей. На то, что люди считают нормой. Если все мыши объединятся и будут игнорировать его — кота… кхм… не станет.       Она коротко кашлянула в сторону и снова посмотрела на Миранду.       — Мыши — это люди. И… эээ… у них есть сила, если они вместе. Нужно не стравливать их с… кхм… котом. Нужно подружить. Кот не выживет без мышей.       Она улыбнулась чуть шире — устало. Кашель всё прорывался в речи.       — Я могла… кхм… могла бы сделать так, чтобы люди видели в моде друга. Того, с кем хочется… кхм-кхм… быть. И за кого хочется бороться.       Миранда прищурилась.       Молчание растянулось, стало густым, как дорогой парфюм — давящим, навязчивым.       Наконец она вздохнула. Отошла к окну. Посмотрела на дневной Нью-Йорк — серый, шумный, живой, совершенно равнодушный к высокой моде.       — Интересная мысль, — сказала она.       Андреа кивнула.       — Спасибо.       Они снова замолчали.       Миранда не оборачивалась. Она слушала. Слушала, как дыхание за спиной становится тяжелее. Как хрипы больше не прячутся. Как тело Андреа сдаёт быстрее, чем разум.       Она повернулась.       Посмотрела ей в глаза. В тёмные, упрямые, всё ещё голодные.       Андреа усмехнулась. Шагнула к столу. Взяла папку.       — Спасибо за уделённое время.       Миранда посмотрела на неё почти оскорблённо. Почти удивлённо.       — Я сразу поняла, что вы меня не возьмёте, — мягко продолжила Андреа. — Всё это не про Подиум. Подружиться с народом? Слишком оптимистично. Высокая мода — это премиум, а не масс-маркет. Если она станет «своей» для всех — чем она будет отличаться от ширпотреба, который сейчас на мне?       Миранда села. Смотрела внимательно.       Андреа коротко улыбнулась.       — Вы правы, — кивнула Миранда.       — Предсказуемо, — хрипло отозвалась Андреа, разводя руками.       Тишина снова повисла. И Миранда видела, как Андреа из последних сил сдерживает кашель.       — Это всё, — сказала она.       — Спасибо за попытку, — прохрипела Андреа.       И почти убежала.       Миранда слышала, как она кашляет в коридоре — надрывно, беспощадно.       Что-то было не так.       Она снова повернулась к окну.       Что-то определённо было не так.

***

      Кухня была темной — не из‑за света, а из‑за усталости. Такой, что даже лампа над столом казалась лишней. Миранда сидела, ссутулившись, как будто годы вдруг навалились разом, и держала стакан с виски так, словно он был единственным предметом, который не требовал от неё решений.       Алкоголь пах резко. Честно. Без ложных обещаний.       Она сделала маленький глоток — обжёг горло, оставил после себя сухость и краткую иллюзию непричастности. Мозг вяло, почти вежливо предлагал: иди спать. Просто лечь. Просто исчезнуть на несколько часов. Не быть Мирандой. Не быть никем.       Иногда этого хотелось до боли — исчезнуть так, чтобы мир не заметил.       Иногда она это делала.       Два дня.       Два дня её будто не существовало. Кровать, потолок, дыхание — механическое, ленивое. Она не могла заставить себя встать. Не потому что было плохо. Потому что не было ничего. Пустота, в которой даже мысль о движении казалась чрезмерной. Она лежала и смотрела в потолок, как смотрят в небо люди, которые уже ни о чём не просят.       И думала о своей жизни. Просто перебирала факты, как старые отчёты: вот это было, это прошло, это всё больше не имеет значения.       Сейчас всё было почти так же.       Только вместо потолка — стакан в руке.       И мысли — не о себе.       Об Андреа.       Она стояла перед внутренним взглядом так отчётливо, будто и не уходила. Сухой кашель, который она пыталась подавить, делая вид, что всё в порядке. Эти глаза — слишком живые для человека, который, возможно, медленно сдаёт позиции. В них был вопрос, но не тот, который обычно задают: что со мной будет?       Скорее — а ты вообще понимаешь меня?       Фраза всплыла сама, неприятно чёткая:       «Если ждать, пока я выздоровею, я всегда буду безработной».       Миранда усмехнулась — коротко, без радости.       Значит ли это, что она не выздоровеет?       Или это просто ещё одна форма честности, на которую у Миранды давно не хватало смелости?       Как странно.       Андреа выглядела живой. Не бодрой — нет. А именно живой. Так, как выглядят люди, которые чувствуют каждую секунду, потому что знают цену времени. Даже если тело подводит, даже если конец маячит где‑то совсем рядом.       Миранда сделала ещё глоток.       Горло снова обожгло, и это было почти приятно — боль простая, понятная, не требующая анализа.       Мысль о дочерях мелькнула и тут же угасла.       Пойти проверить? Нет. Они не оценят. Снова разговоры, снова напряжение, снова этот утомительный танец из взаимных претензий и недосказанностей. Миранда устала ссориться. Устала доказывать. Устала быть той, от кого всё что-то ждут.       Она закрыла глаза — и, конечно, снова увидела Андреа.       Похоже, та теперь решила поселиться у неё в голове без разрешения раз не получила работу.       Миранда хмыкнула — криво, без веселья.       Всё ведь должно было быть иначе. Давление. Игра. Удовольствие от чужой неуверенности. Она всегда так делала — проверяла, ломала, смотрела, кто выдержит. Но странное дело: удовольствие исчезло пару лет назад. Просто испарилось, как плохая привычка, которая больше не работает.       Но она продолжала. Потому что если перестать — все расслабятся. Потому что иначе нельзя. Потому что так устроена система, а она — её часть.       И всё же Миранда была почти уверена: Андреа бы не купилась. Та ушла бы сразу. Спокойно. Без истерики. Без мольбы в глазах.       Как тогда — когда пригрозила сломать Эмили руку.       Она не любит, когда её касаются.       Интересно — никому нельзя? Или только чужим?       И что вообще нужно сделать, чтобы она позволила приблизиться?       Мысль была лишней.       Опасной.       И слишком личной.       Миранда допила виски и поставила стакан в раковину с чуть большим звуком, чем нужно. Вздохнула. Глубоко.       И слёзы пошли сами.       Без причины. Без предупреждения. Просто потому, что что‑то внутри наконец сдалось.       Она опёрлась локтями о столешницу, закрыла лицо руками. Плечи дрогнули.       Нужно поплакать. Иногда это работает. Иногда после этого становится чуть легче. Иногда мысли отпускают.       Может, если дать этому выйти, Андреа наконец уйдёт из её головы.       Голодные глаза. Голодные до работы. До жизни. До вдоха.       Может, тогда Миранда снова сможет делать то, что умеет лучше всего:       работать.       держать дистанцию.       жить так, как жила всегда.       Без вопросов.       Без чужих глаз.       Без этой странной, пугающей живости, которая вдруг напомнила, что она всё ещё чувствует.