Темный Мир Тьмы

Я бессильно наблюдал за тем, как выряженный под Мортишу Аддамс трансвестит ворошит мои вещи, которые я буквально вчера, после недели бездействия, наконец-то выгладил. В обычное время я бы поделился с Аурелией этим наблюдением ещё до того, как он оформилось в моей голове. — Господи, Мел, ты на службе у тореадора, а ни одной приличной вещи в гардеробе! — сокрушалась Аурелия. — Объясни хоть, куда ты меня прихорашиваешь? Я не получал никаких приглашений ни на какие вечеринки. И вообще-то хотел отдохнуть: меня сегодня потрепали нехило, я ещё толком не восстановился. — Ну раз ты сейчас со мной препираешься, дорогуша, то, полагаю, ты свеж и полон сил… Объясню максимально простым языком. Сородичам иногда нужно устраивать совместные мероприятия, чтобы обсудить положение дел в сообществе, заключить соглашения друг с другом и просто провести время с друзьями. Мы чтим давние традиции балов и светских ужинов. Я, конечно, застала их лишь мельком, но, например, Говард и Люсиль сами когда-то давали такие рауты. — О, ну разумеется, это так по-вампирски, сыграть историческую ролевую реконструкцию по имперской эпохе, — закатил я глаза. — Вы либо отстаёте от модных трендов на сто лет, либо походите на тех фриков, которые катаются в лес бухать и бить друг друга по голове дубинками. — Ха-ха, а ты действительно такой, как о тебе рассказывали. Стр-рашный циник! — похоже, что долгая «р» Аурелии была попыткой изобразить рычание тигрицы. — А я о тебе ничего не слышал. Ты тоже тореадор? — В женщине должна быть загадка, — увернулась она от ответа. — О, неужели это что-то стоящее? Она растянула перед собою мою чёрную рубашку, слишком большую, чтобы носить её где-то кроме загорода. Я почти выл от отчаяния. — В клубе дресс-код: только чёрные готические шмотки? — Дресс-код: одеться прилично. И с таким стилем тебе будет крайне сложно его соблюсти, — Аурелия патетично вздохнула. — На счастье, у тебя есть я… О, чёрные брюки, какая радость! Вот, оденься, пожалуйста. Как будешь готов — позови меня. Вампирша ушла, оставив меня наедине с кучами скомканных вещей и разбросанных вешалок. Я лениво оделся, проклиная своего взбалмошного стилиста всеми ласковыми. После мы вышли из квартиры и сели в её автомобиль — слишком люксовый для этого района. Я, правда, до конца не был уверен, что Аурелия приобрела его на свои кровные. Чудом избежав ещё и сеанса парикмахерских услуг от своей спутницы, я оказался с нею перед уже знакомым клубом, волостью Люсиль. Именовался он «Местью Магнума», в честь авангардной пьесы дядюшки Алле, и полностью соответствовал стилю посещающей его публики, а также однообразному плейлисту. Но в вампирских клубах это вообще проблема общая. На входе нас встретил хостес — гуль, разодетый как метросексуал. Узнается рука Люсиль. Аурелия показала ему два стилизованных под старину пригласительных письма, и тот пропустил нас, поклонившись в грудь. — И всё-таки, из какого ты клана? Я не видел тебя раньше у Люсиль, — продолжил я донимать Аурелию. Но та очень быстро растворилась в толпе таких же эксцентриков, и я остался без сопроводителя. Помнится, раньше, ещё человеком, мне доводилось проходить странные психологические тесты, в которых неизменно кочевал вопрос в духе «как вы будете вести себя на шумной вечеринке?». Тогда мне было невдомёк, как я вообще на таком мероприятии мог оказаться, даже потенциально. А сейчас, вот, приходится шастать по ночным клубам с завидной регулярностью. Где-то в своей жизни я свернул не туда. Я подошёл к барной стойке и испросил у бармена стаут. Тот посмотрел на меня со смесью глубокого непонимания и осуждения. — Мы сегодня вообще-то не наливаем. — А на кой чёрт ты тогда здесь стоишь? Пошерсти в холодильниках, какая-нибудь зассанная бутылка «Гиннеса» там точно найдётся. — Мальчик, а ты не охренел тут распоряжаться? Хочешь мордой по полу проехаться до выхода? — обозлился бармен. — Жан, милый, не откажи гулю в удовольствии выпить, какого мы, сородичи, лишены. У моего затылка раздался мягкий воркующий голос с почти эротическим придыханием. Вообще-то так говорят почти все женщины-тореадоры, но в его нотках я без труда узнал Люсиль. — И ещё чизбургер. С чеддером, — добавил я, оживлённо кивая и наслаждаясь недоумением в глазах бармена. Снисходительно усмехнувшись, Люсиль подсела рядом. На ней было контрастирующее на фоне других гостей белое платье, инкрустированное какими-то мелкими камушками. Что-то в духе Барбары Стил. Вульгарно, но не так сильно, как нарочито готические одеяния прочих сородичей. — Рада тебя видеть, Мел. Говард сказал, что ему нужно на несколько дней уехать в Торонто — и даже, какой негодник, не отослал тебе приглашение на раут. — Я не только ничего не слышал о вечеринке, но даже об отъезде Говарда, — ответил я, удивлённо изогнув бровь. Он же буквально прошлым вечером гостил у меня, делясь своими коварными планами. Только не говорите, что его раскрыли, и теперь он залёг на дно — я вообще-то материально зависим от него. — Да, он немного непредсказуем… Совсем как малкавиан. Ты подмечал, что между этими кланами довольно много сходств? — По набору дисциплин тореадоры ближе к бруха, но ни те, ни другие в этом ни за что не признаются. Хотя тори такие же помешанные, как малки. Творческие натуры, что с них взять, — я поднял ладони в извиняющемся жесте, но, кажется, Люсиль моя подколка лишь позабавила. — Наверное, в этом есть доля правды. Например, пока Аурелия эскортировала меня сюда, я всё гадал, из какого она клана. — Или он, — она оглянулась, видимо, удостоверяясь, что упоминаемого лица поблизости не видно. — Три дня назад он был Аурелио и носил сюртук в викторианском стиле. — Я так и думал. Малкавиан с гендерной дисфорией? — Нечто вроде того. Он рассказывал мне как-то, что каждые сумерки, когда он стоит перед шкафом, в нём яростно борются женское и мужское начало за право властвовать над телом сегодня. Этой ночью победила Аурелия. — Хм, — я отпил стаут, старательно отводя взгляд от вампирши: с тореадорами следует всегда держать безопасную дистанцию. Тут я неожиданно вспомнил про Анри. Если Говард не стал его брать с собой, то нашёл ли он для него няню? Оставлять птенца без присмотра — действие крайне неосмотрительное. На мой вопрос ответ нашёлся сразу. Отвлёкшись на созерцание бьющейся на маленькие группки публики, я приметил знакомую субтильную фигуру юноши. Он скованно пробирался сквозь кучные толпы нелюдей с бокалом крови на вытянутой, словно на шарнирах, руке. Сейчас он выглядел далеко не так элегантно, как позиционировал себя исключительными костюмами. Отчего-то меня это рассмешило. — Анри, птенчик, подойди сюда, — подозвала его Люсиль: тот быстро кивнул и ускорил шаг. — Ха-ха, я себя чувствую немного тётушкой, с которой родители оставили своих детей, отправляясь в отпуск. У людей же это так устроено? — Скорее уж с бабушкой, — поправил её Анри, сам прожигая взглядом мой скромный завтрак. — Поделиться с тобой? — издевательски спрашиваю я новообращённого, протягивая ему бургер. — На удивление, очень вкусный. Здесь такая сочная котлета — не чета резиновым в Макдоналдсе. Анри стиснул зубы со злости — уверен, это был глубокий ресентимент существа, совсем недавно лишившегося удовольствия наслаждаться вкусной пищей и сейчас наиболее страдающего по этому поводу. — Как тебе здесь, Анри? — участливо спросила Люсиль птенца. — Справляешься? Не слишком тоскуешь по жизни под солнцем? — Оно так приятно греет тело по лету, — протянул я, прихлёбывая стаут. — С нетерпением жду наступления мая, когда над головой вновь будет пестрить ярко-синее небо под сенью рассеянных облаков… — Очень поэтичное описание, — надрывисто произнёс Анри, пытаясь утаить горечь разлуки за сарказмом. — Обязательно процитируй это в своём романе, или на что ты тратишь свою жизнь? — Мальчики, не ссорьтесь! — воскликнула Люсиль, всплеснув руками. — Вы же теперь почти как братья… — А братья обязаны колотить друг друга по поводу и без, — довершил тореадор, уже не в столь изысканной манере, так что он даже прикрыл рот рукой. Кстати, тут ещё встаёт вопрос, кто из нас брат старший, а кто — младший. По критерию иерархии сородичей мне пришлось бы уступить право старшинства этому молокососу, но по возрасту и опыту я всё ещё многократно его превосхожу. Утомившись нашими «детскими», как она окрестила это, препирательствами, Люсиль решила временно оставить нас, занявшись другими гостями. Обычно самая интересная часть, подковёрные интриги, приходятся на вторую половину мероприятия, так что сейчас мне придётся выдумывать себе развлечения в этом фрик-клубе. — Не знаешь, куда делся Говард? — вдруг спросил меня Анри. — Без понятия. Вечером он ещё был здесь, — пожал я плечами. — Что, не справишься без няни? — Хм. По крайней мере, я не зависим от его крови, — заметил тот с иронией. — И всё-таки это странно. Разве он не должен сопровождать нас здесь как протеже? Были у меня кое-какие подозрения на этот счёт, но высказывать их перед носом бармена Люсиль было бы неблагоразумно. Да и малоопытному вампиру тоже. Поэтому пришлось переменить тему. — Расслабься и получай удовольствие. Представь себя Наташей Ростовой на своём первом балу. Только без папеньки рядом. Не то хмыкнув, не то прыснув со смеху, Анри встал с места, готовясь уйти. Я был бы рад такому исходу, но понимал, что по-хорошему за этим птенцом следовало бы приглядывать, чтобы он не наворотил дел по неопытности. Поэтому я поспешил притормозить его, схватив за рукав. — Нет, пацан, я тебя в вольное плавание отпускать не рискую, — я понизил голос. — Тут грязными делами промышляют. Случайно окажешься не в том месте — навредишь себе и нашей шведской семье. — Господи, у тебя что, мания контроля? — возроптал юноша. — Оставишь ты меня в покое хоть на минуту? — С радостью бы, но не в отсутствие Говарда. К тому же, ты до этого тут шатался как неприкаянный — продолжай ты так дальше, быстро бы наскучило. Закатив глаза, Анри вернулся на место. Тем временем я попросил вторую порцию пива. — При жизни я любил шоколадный стаут, — совершенно неожиданно произнёс вампир, меланхолично созерцая свой бокал, наполненный кровью. — Неделю назад, то есть? — я хотел вновь его подколоть, но почему-то почувствовал острый укол жалости: это же во всех смыслах ребёнок, жизнь вокруг которого изменилась до неузнаваемости, который лишился всего, к чему он привык и что любил. — В смысле… Я замолк, силясь сформулировать более уместную ситуации мысль. Анри выжидающе смотрел на меня, точно действительно хотел что-то от меня услышать. — Первое время будет очень тяжело. Тем более, что ты, судя по всему, не слишком социопат. Но лучше оставить попытки держаться за прошлое, если ты вдруг всё ещё поддерживаешь прежние контакты. Иначе станет только хуже. — Да что ты об этом знаешь? — Знаю, каково это — жить в мире, частью которого ты уже не являешься. И попасть в другой, частью которого ты вряд ли когда-нибудь станешь… Мои родители не понимают, почему в свои тридцать восемь я выгляжу пятнадцатью годами моложе и до сих пор не завёл жену и детей. — Гули тоже не могут иметь потомство? — спросил он с невесть откуда взявшимся интересом. — Технически, могут. И просто спать с людьми. Но а смысл? Без взаимного доверия ты просто мастурбируешь партнёршей, не получая прежнего удовольствия. А выстроить это доверие невозможно. Не при такой дистанции. — И не говори, — вдруг Анри нахмурился. — Ты мне сейчас пытаешься заговорить зубы или невозбранно поныть? — А ведь у нас даже начало получаться… Вампы вокруг. Что заставляет их радоваться? Рождественская ночь, овеянная магическим духом праздника? Полагаю, их восприятие сильно отличается от человеческого — если они и здесь не занимаются циничным подражанием. Традиционная ель по центру танцпола не очень-то и вселяла праздничную атмосферу — напротив, лишь больше придавала клубу характер вульгарного кабаре. Одним глазом приглядывая за Анри, другим я выискивал в толпе одну особу. Она непременно должна здесь присутствовать — может, из-за неё лишь одной я не стал отбиваться от навязчивой Аурелии. Наконец, я заприметил её фигуру, торопливо пробирающуюся меж остальных с прижатой к груди книгой. — Я покину тебя ненадолго. Постарайся не наворотить дел, — сказал я юноше, но фактически в пустоту: он уже успел куда-то улизнуть. Утомлённо вздохнув, я подхватил свой бокал и направился навстречу к своей знакомой. Колени предательски дрожали. — Марион! Не сомневался, что увижу тебя здесь. Она лучезарно улыбнулась, откинув со лба длинную рыжую чёлку. Разумеется, не вполне искренне, но на большее я и не надеялся. — Привет, Мел! Само собой: иначе моя матушка сильно бы обиделась. Марион тоже была питомицей Люсиль, но уже полноценной вампиршей. По меркам сородичей она вполне молода: ей всего слегка за восемьдесят. Но даже при такой незначительной разнице в возрасте шансы у меня были мизерные. Она была выше меня во всех измерениях: месте в иерархии, жизненном опыте, эрудированности, росте, в конце концов. — Что читаешь? Она показала обложку книги. «Улица с односторонним движением» Беньямина. Что-то про искусство и философию — очень в её духе. — Хороший формат для шумных вечеринок. Позволяет уйти в эскапизм даже постоянно отвлекаясь на посторонние раздражители. — Я бы воткнул наушники и включил что-нибудь поприличнее местного плейлиста. — Ну, сейчас, когда нам отведено бесконечно много времени на жизнь, можно тратить его и на музыку. Но я уже привыкла к тексту перед глазами, — она с лёгкой досадой прикусила губу. — Сейчас книги стали выходить быстрее, чем я успеваю их читать. Равно как и фильмы. — Чёртовы людишки совсем обнаглели реализовывать свой интеллектуальный потенциал, — произнёс я и тут же пожалел: всякий раз забываю менять регистр, когда общаюсь с людьми (и не-людьми), заслуживающими более дружелюбного. — Нет же, наоборот, это хорошо! — закономерно не согласилась Марион. — У них это получается лучше, чем у большинства сородичей. Оно и понятно: о какой экспрессии и интуиции может идти речь, когда мы — лишь бесчувственные хищники? Интересно, мои творческие потуги она отнесла в ту же категорию? Право, я был бы ужасно раздосадован. — Думаю, далеко не все. Как минимум, тебя мне очень сложно так назвать. Ты человечнее многих людей, что я знаю… — Ох, только не начинай! — отмахнулась она. — Слишком очевидно, что между нами непреодолимое различие. Я уже не способна испытывать человеческие чувства — и понимать их у людей. В этом смысле я тебе немного завидую. В какой-то степени ты можешь их ухватить. — Да, и поэтому регулярно ловлю депрессивные эпизоды, — заметил я с самоиронией. Обязательно было сейчас жаловаться на свою нелёгкую судьбу? Она и так считает тебя существом заведомо низшим, так нет, нужно было ещё больше унизиться. Разговор наш логично застопорился, и я принялся по въевшейся привычке оглядываться по сторонам. За стоящим на сцене пианино я нашёл затерявшегося Анри — он упражнялся на инструменте под менторством Люсиль. Проследив траекторию моего взгляда, Марион ухмыльнулась. — Ты знаешь этого юношу? — Да, это птенец моего сира. По-хорошему, с ним нужно возиться мне, а не ей… Не нравится мне это. — Что она пытается научить его симфониям Кейджа? Марион я тоже не мог доверить свои опасения. Хотя бы потому, что она в команде Люсиль. Придётся обдумывать эту проблему в отсутствие единомышленников, самому. — Не Сати — и ладно. Мы поболтали ещё немного, прежде чем разойтись: я — вновь к барной стойке, не упуская из виду Люсиль с Анри, она — к компании элегантно одетых тореадоров, оживлённо о чём-то споривших. Судя по обрывкам разговора, объектом обсуждения стал недавний перформанс какого-то художника, записывавшего имена умерших за последние сутки людей по всей Канаде на свитке, чей свободный конец всякий раз обрывался и сбрасывался в сосуд с пламенем, стилизованный под кадильницу. Действительно, очень-очень по-вампирски, ведь и они почти моментально забывают каждую укушенную ими жертву. Что же, по крайней мере, это концептуальнее, чем трёхчасовое мытьё стены. Люсиль ласково погладила Анри по волосам, прежде чем покинуть его. От меня не могло ускользнуть, каким вожделенным взглядом он провожал его. Идиот. — Читал Гашека, Анри? — я дотронулся до его плеча, подойдя со спины: он всё ещё наигрывал какую-то рваную мелодию на пианино. — Помнишь, как Швейк заманивал чужую породистую псину всякой снедью, чтобы украсть её у хозяйки и вручить её Лукашу? — Брин, если пытаешься попонтоваться здесь своими литературными вкусами, то выбери что поприличнее, — с почти зубовным скрежетом ответил мне птенец. — Нарушаешь столь тобой любимые правила игры. — Ну уж нет, они не заставят меня читать Джойса, — я расположил свой бокал на корпусе пианино и пристроился сбоку от Анри. — Я имел в виду, что тебе нужно быть поаккуратнее с Люсиль. Сегодня она слишком уж любезна с нами. — Они с Говардом друзья, нет? — И даже по мере сил любовники, но оба со своими целями. Продолжай играть. — Что? — Продолжай играть, говорю. Внезапная тишина привлекает внимание. Фыркнув, Анри вновь расположил пальцы на клавишах и начал играть что-то схожее с тем, что вёл изначально. — Я ещё не встретил ни одного сородича, кто занимался бы благотворительностью. У каждого здесь свои шкурные интересы. Всегда противоречащие чужим. Люсиль вполне может играть против Говарда. — Для чего ей это? — коротко бросил Анри, стараясь не отвлекаться от сложного пассажа. — Другой вопрос. Но я бы не стал ей доверять. Тем более — привязываться к ней. Вдруг Анри прекратил играть, обратив прищуренные глаза куда-то вбок. Они на миг блеснули в полутьме. Я озадаченно посмотрел в ту же сторону. — Там, в вентиляции, кто-то есть, — с тревогой в голосе промолвил он. — Это здесь нормально? — Носферату. Это обязательная компонента любого светского мероприятия, — я невольно скривил губы. — Только непонятно, чей. — Как те, из фильмов ужасов? — Ну да, только ещё неприглядней. Клан такой. Специализируется на всех видах шпионажа и разведки. — Мне всё меньше нравится это общество… — Я тоже его ненавижу, — оставив в стороне догадки о предположительном заказчике носферату, я вернулся к оставленному пиву — оно само себя не выпьет. Меж тем вечеринка шла своим чередом — либо сородичи умело притворялись беззаботными, либо действительно были чересчур наивными. Вряд ли второе — иначе многие из них не прожили бы так долго. Во мне часто боролись испанский стыд, провоцируемый их эксцентричным поведением, и тревога травоядного зверька перед чутким хищником. Внезапно музыка на танцполе стихла, и из динамиков послышался голос Люсиль. Я задрал голову кверху, точно вместо усилителей техники на потолке действительно пристроилась она сама. — Дамы и господа! Надеюсь, вы хорошо проводите время. Сейчас у нас должна начаться лекция приглашённого независимого исследователя, посвящённая критическому анализу художественного вкуса. Она будет проходить на галерее второго этажа нашего клуба. Всех неравнодушных призываю разместиться поудобнее и почтить вниманием нашего лектора! Мы переглянулись с Анри. — Что, мальчик, пойдёшь интеллектуально просвещаться? Надеюсь, ты захватил записную книжку в кожаной обложке. — Очень смешно, — фыркнул он. — К твоему сведению: меня от снобизма тошнит. Пресловутые интеллектуалы редко разбираются в том, о чём они говорят. Я даже, кажется, изогнул бровь от удивления. Ему не хватило лишь присовокупить что-то в духе «и вообще, мне гораздо ближе простые люди с улиц». В общем, страшно эта установка не вязалась с его внешним обликом. Но может, это был и снобизм сноба, попытка утвердить свои позиции, признав чужие показушными. — Хотя я не припомню ни одного сородича, который числился бы «независимым исследователем». Можем хотя бы посмотреть, кто он такой есть, — предложил я Анри со слегка напускной небрежностью. — А если я откажусь? — То я не буду тебя заставлять, — я провёл рукой по сторонам: в зале началась сутолока. — Но, поскольку все стекаются туда, тебе придётся торчать здесь одному. Пробормотав что-то невнятное, Анри кивнул. Мы подождали, пока единственная узкая лестница освободится и уже без лишней толчеи поднялись наверх. Правда, все удобные места уже успели занять, так что пришлось выбрать стоячее место позади всех остальных. На импровизированную сцену — по сути небольшому пространству перед первым рядом наспех собранных пуфов и стульев (я не очень понял, почему нельзя было организовать трибуну на сцене первого этажа) — взошёл моложавый на вид вампир со всклокоченными волосами, одетый в стиле шестидесятых. Не очень похожий на местную публику, но по-своему фриковатый. Он кашлянул в микрофон, проверяя, видимо, его работоспособность, и сухо поприветствовал слушателей. Те ответили учтивыми улыбками, придерживая аплодисменты под конец. Он представился Марселем Флораном и делал это с идеальным французским, какой не могли извлечь из себя даже квебекские франкофоны. — Для начала следует обозначить одну важную для понимания вещь. Не существует самих по себе объектов, так называемых произведений искусства, в которых определяет и реализует себя художественный вкус. Больше того, не существует субъекта, этот художественный вкус имеющего. В таком случае оглашённое название темы проникается иронией, — убийственно серьёзно и бездушно начал лектор, смотря куда-то вбок, в промежность галереи. Кто-то из сородичей уже вооружился записной книжкой — само собой, в кожаной обложке. Я облокотился на перила и широко зевнул. — …проблема в следующем. То, что именуется вкусом, неизбежно конституируется в качестве бинарной оппозиции относительно исторически созданных объектов, условия возможности которых исторически детерминированы и заданы этой комбинаторикой. Инвариантной остаётся лишь данная бинарность. Я почти мог слышать, как шевелятся нейроны в отмершем мозгу Анри, обрабатывавшем получаемую информацию. — … Речь не о феноменологии восприятия, но о генеалогии дискурсивных формаций, производящих саму возможность эстетического высказывания. Невозможно говорить о вкусе как о субстантивной категории. Сам код, своего рода дискурсивная машина, производит субъекта, способного к эстетическому высказыванию. Но важно понимать, что оно не отсылает напрямую к художественным вкусам. Можно сказать, что это высказывание перформативно и само по себе задаёт рассматриваемый объект, ранее просто не существовавший. Другое дело, что и тогда художественный вкус не становится предикатом познающего субъекта. Это лишь репрезентация символической структуры и властных иерархий. Месье Флоран даже не удосуживался делать паузы и изменения тона в ходе своей речи, так что очень скоро я начал клевать носом. Анри проделывал какие-то манипуляции со своими перстнями — очевидно, очень увлечённый лекцией. С уст Люсиль не сходила вековечная учтивая улыбка, так что нельзя было исключать, что с нею она могла и дремать. Мимо нас проскочила Аурелия: её волосы были растрёпаны, а тёмные тени растеклись по щекам. — Я ожидала вовсе не этого, когда меня звали сюда, — посетовала она, надувая щёки. — Кто вообще пригласил сюда этого выскочку? — Спокойнее: не нарушай Маскарад, — шикнул я на неё, сам тихо посмеиваясь. — С тобой что-то случилось, кстати? — Семейные ссоры, — она пожала широкими плечами и, лукаво подмигнув, побрела вниз. — …к каким экспликациям могут привести нас эти выводы? Художественный вкус отражает определённую диспозицию, занимаемую в поле власти, если пользоваться терминологией Бурдьё. В этом смысле дискурсивная система, заданная Камарильей, прекрасно иллюстрирует данную теорию. По сути, авангард является чистой формой отрицания — отрицания миметического подобия произведения реальности, логоцентричной модели, оперирующей дискретными цепочками означивания, наконец, самой сакральной традиции. Изначально, на момент своего зарождения, традиция авангардного искусства находилась в подчинённом субполе, но в результате символической борьбы так называемые «еретики» из числа его агентов добиваются гетеродоксии — постановки под сомнение, собственно, доксы доминирующего субполя. Но они включены в правила игры, а потому не отрицают их правила, а лишь выдвигают новую интерпретацию. Таким образом происходит переход от гетеродоксии к новой ортодоксии: еретики, обретая новую диспозицию, стремятся законсервировать её, упрочить свои позиции… — Извините, можно вопрос? — возгласила какая-то вампирша из первых рядов, до того силившаяся привлечь рассеянное внимание лектора поднятой рукой. — Да, прошу, — сказал Флоран, не оборачиваясь. — Так что же являет собой Камарилья? — К этому я как раз собирался подвести, — с ноткой раздражения ответил лектор. Но в конечном итоге ещё на добрые двадцать минут продолжил разгонять теорию, сколько я понял, Бурдьё. — Так что же представляет собой художественный вкус Камарильи? Это докса, некогда признанная маргинальной в человеческом сообществе, но обрётшая доминирующие позиции среди сородичей. Она противоположена мейнстримному современному искусству как таковому, что разделяют как люди, так и часть сородичей, не обладающих должным культурным капиталом. Эту позицию угнетённого занимал сам авангард относительно академического искусства, выпестованного в парижской Академии. Романтизм был ответом господствующему в поле классицизму. Так что здесь мы должны сделать оговорку: агенты обладают некоторым люфтом, имея возможность повлиять на расстановку сил в поле. Другой вопрос — насколько сознательный характер носит это действие… Вдруг разморённая аудитория резко вскинула головы, оборачиваясь на резкий шум откуда-то снизу. Послышался визг и удар мягкой плоти о что-то жёсткое, как если бы её приложили о стену. На широкую площадку запрыгнул лохматый вампир в тёмных очках — чудо, что они не изменили положение на его горбатом носу. С его старомодной кожанки и грязных ботинок стекал снег. — Марсель! Какого хрена ты здесь забыл, ушлёпок? — заорал гость, продравшись сквозь зрительскую толпу к лектору. — Добрый вечер, Этьен, — флегматично поприветствовал вампира лектор. — Твоё появление как всегда прямолинейно и вместе с тем театрально. Мы как раз обсуждали феномен нерефлексивного действия, детерминированного позицией в поле. Благодарю за то, что вызвался проиллюстрировать данный тезис. В зале послышались нервные смешки и сокрушённые вздохи. Люсиль не изменилась в выражении лица и оставалась на своём месте — видимо, выжидая подходящего момента для нападения на осквернителя своей святыни. — А это кто? — тихо спросил меня Анри. — Если бы я знал. За Этьеном остался грязный след на отполированном до блеска паркете. Он яростно встряхнул Марселя за плечи. — Я тебя спрашиваю: за каким хреном ты тусуешься с этими богатенькими ублюдками? Тебя пообещали угостить кровью студенток университета Торонто? Тебе напомнить, что за дверями этого борделя загибаются от голода сотни сородичей, ищущие крыс в подворотнях и молящиеся, чтобы псы Камарильи не всадили им кол в горло за то, что они нарушают выхолщенный Маскарад своими манерами? Марсель, похоже, впервые за вечер повернул голову в сторону зала, наблюдая за его реакцией. Стоит признать, что речь Этьена привлекла куда больше внимания. Аудитория погрузилась в гвалт, смеясь, рассыпаясь проклятиями, требуя вытолкнуть нарушителя спокойствия из клуба, даже выкрикивая слова одобрения. Рядом с собой я услышал, как кто-то лихом поминал Анарх. — В мелочных бессистемных действиях нету никакого смысла, Этьен. Они всё равно встроены в дискурс власти, просто на маргинальных позициях, отчего их использование не слишком эффективно. Лучшим решением я нахожу использование институционально закреплённых форм в попытках ревизии закреплённых дискурсивных диспозиций. Ты же не деконструируешь эту систему, а просто расшаркиваешь грязь. Этьен взглянул на свои ботинки. Я подумал было, что он сейчас соберётся пустить их в бой, но вместо этого тот сделал пару шагов вперёд, по направлению к озадаченным зрителям. — А что вы? Вы просто сидите в своих роскошных клубах, лакомясь умными речами, в которых не понимаете ни слова! Вы лицемерны не только к простым сородичам, но и друг к другу! Вы пытаетесь так продемонстрировать свою власть? Но на вас смешно смотреть! У каждого здравомыслящего сородича должны возникнуть вопросы: с какого перепугу они должны выполнять приказы этих зажравшихся дегенератов? Люсиль поднялась с места, деловито скрестив руки на груди. Все взоры устремились на неё, точно ища в ней защиту от обличительных речей. — Месье Монтань, рада видеть вас в своём доме, пусть даже я не ожидала, что вы придёте, — с холодной вежливостью начала она. — Но, пожалуйста, уважайте порядки, заведённые в чужом владении. Мы цивилизованные существа и всегда стремимся к конструктивному диалогу. Насилием и обвинениями сложно добиться приемлемого для всех сторон компромисса, поскольку насилие порождает насилие, а не разрешение проблемы. — О каком диалоге может идти речь, если простых вампиров лишают права голоса и площадки для высказывания? Вы отрезаете нам все возможные способы волеизъявления, вы затыкаете нам рты! — Отнюдь, — возразила Люсиль с лёгкой улыбкой. — По этой причине я пригласила выступить сюда вашего коллегу. Видите ли, достичь диалога можно даже с высказывающими даже самые радикальные взгляды. — Ты это называешь диалогом? Да ты из Марселя сделала цирковую обезьянку на потеху публики, буржуазная мразь! Где здесь диалог, когда вы слушаете его как фоновую музыку в торговом центре? Из толпы послышались выкрики в духе «да вышвырните уже это быдло!» и «позовите шерифа, пусть успокоит это ничтожество!». Робкие голоса согласных звучали глухо, смущаясь общего негодования. Я с интересом наблюдал за развитием событий, жалея, что не захватил с собой попкорн. — Месье Монтань, проявите чуть больше уважения: я не ваш боевой товарищ. У меня другие методы. Мы оба были свидетелями революций, но я, в отличие от вас, застала даже успешные. Но и те не привели к общественному процветанию. Ваш коллега прав: первостепенная задача революционных акторов всегда состоит в укреплении занятых позиций и насильственной борьбе против инакомыслящих. До того же момента они парализуют общество, погружая его в хаос. Это не утопия, когда люди и сородичи живут в постоянном страхе и нищете. — Я бы не судил столь однобоко о революционных преобразованиях, — хмыкнул Марсель, вдруг взявший слово. — На самом деле, мой тезис состоял в потенциальной реализуемости деконструкции бинарного кода… — Да заткнёшься ты со своими кодами? — осадил его Этьен. — На бумаге можно что угодно изобразить: нужна практика, нужно действие! — Я всё ещё не считаю, что разбитыми витринами и боями на баррикадах можно привести улучшить жизнь граждан, — покачала головой Люсиль. — Революция — это ещё большее насилие. — Да, революционная борьба требует насилия. Но Маркс писал, что оно необходимо против тех, кто неизбежно ей препятствует — не против обычных людей и сородичей, а против таких, как вы! Нужно ли говорить, что даже всегда спокойной Люсиль приходилось кричать, чтобы быть услышанной в поднявшемся шуме? Если эти ребята действительно были из ячейки Анарха, то непонятно, что страшнее, сеющие хаос на задворках шабашиты или эти смешные марксисты, проникшие в самое сердце камарильской интеллигенции? По правде сказать, я хотел поддержать их. Подхватив ли их риторику или простыми аплодисментами. Но положение не позволяло. Стоит мне хоть одобрительно подмигнуть им — и меня оттащат за ноги от кормушки. Интересно, это положение хуже тех настоящих вампиров с грязных закоулков, которых так живо описывал Этьен? — Хорошо, Этьен. Как я понимаю, мы ни к чему не придём в ходе этой дискуссии. Вы не принимаете правила её ведения и всячески демонстрируете неуважение к противоположной стороне, без которого обсуждение невозможно в принципе. Поскольку вы заявились ко мне без ведома, я имею право попросить вас на выход. — И я должен послушно туда пройти? Ага, щас! — издевательски произнёс Этьен. — Что же, вы не оставляете мне другого выбора… Она повернулась к двум крепким вампирам, всё это время напряжённо наблюдавшим за спором. Кивнув им, Люсиль отошла подальше, жестом попросив остальных отправиться за ней, тогда как они выдвинулись к двум незадавшимся революционерам. Затесалась драка. Марселя старались не трогать — равно как и он не торопился нападать, Этьен же отбивался изо всех сил. По его монструозной стремительности я понял, что парням придётся иметь дело с закалённым боями и сильной вампирской кровью бруха. — Марсель! Помоги, козлина! — заорал он, уворачиваясь от очередного удара телохранителя. Его коллега, похмурившись, всё же отошёл в тень и сотворил какое-то заклинание, залившее кровью пространство вокруг них. Если я правильно понимаю, он тремер, что только усугубляет ситуацию. На подмогу выдвинулись ещё пятеро, среди которых я увидел Лео. Поняв, что силы неравны, анархи разбили узкое окно второго этажа и спрыгнули вниз. Это называется тактическое отступление. Я с удивлением обнаружил, что вместе с Марселем и Этьеном клуб покинула ещё половина гостей. Ведь буржуи не любят беспокойства и стрельбы. — Похоже, «Мести Магнума» потребуется масштабная генеральная уборка, — пожаловалась Люси, инспектируя следы учинённого разрушения. — И возмещение репутационных потерь, — сказал я смурно. — Выходит, эти парни из Анарха? — Похоже на то, — уклончиво ответила Люсиль, после устало вздохнув. — Пока Анарх разрушает порядки лишь в собственных рядах. По уровню слаженности и единства они едва ли лучше Шабаша. Как бы надменно это не звучало, я был внутренне согласен с Люсиль. Если эта акция суть форма протеста, то мне бы не хотелось к нему примыкать. Другой вопрос, что идеалы у нас были схожими. Я оглядывался по сторонам глазами Марселя и Этьена, подмечая в этих снобах всё то, что видели они. Но реализация… — Почему вы пригласили сюда этого Марселя Флорана? — подал голос Анри. Ну да, конечно, так она тебе чистосердечно и признается в своих намерениях. Хотелось по-отечески отвесить этому пацану подзатыльник, но пришлось держать себя в руках. — Я видела его статью в одном научном журнале, издаваемом людьми-философами. Позже узнала, что Флоран из сородичей, — поведя плечом, ответила Люсиль. — Теперь же, друзья мои… Мне бы не хотелось выставлять вас за порог, но похоже, что наше празднество было безоговорочно сорвано. Сейчас мне придётся обсуждать эту ситуацию с Конклавом и бронировать клининг. — Понимаем, Люсиль, — кивнул я. — В таком случае, не будем задерживаться. — Благодарю, мальчики. Счастливого вам Рождества! И вам тоже, уважаемая. Похоже, что услышать свежие сплетни мне так и не удастся — получается, зря сюда приходил. С другой стороны, не каждый день происходят стычки Камарильи и Анарха. Пребывая в глубокой задумчивости, я машинально помахал Люсиль и вышел на улицу, подхватив по дороге свой пуховик. Анри, как ему и полагалось, направился следом. В этот раз он даже догадался снарядиться в пальто. — Что скажешь, парень? — с вымученной усмешкой обращаюсь к нему я. — Насыщенный на события вечер, — произнёс он понуро. — Похоже на сюжет очень плохого фильма. — С высосанными из пальца конфликтами и придурковатыми персонажами, ага. В такое время суток автобусы уже давно не ходили, а до дома пришлось бы топать до рассвета. Расходы на такси ощутимо так обременяли бюджет. Анри предложил разделить поездку на двоих, когда он сам сойдёт на полпути. Всё-таки этот малолетний засранец временами способен на добрые дела. Но прежде, чем я позвонил оператору, взгляд мой зацепился за силуэты двух анархов вдали. Судя по всему, они вновь о чём-то оживлённо спорили. — Там в переулке те анархи. Пошли возьмём автограф, — предложил я юноше. Мы настигли Монтаня и Флорана — они были озадачены нашим визитом, но не выглядели враждебно. Говорить начал первый. — Вы кем будете? — в его голосе с хрипотцой сквозило недоверие. — Ты бы ещё спросил, какой мы масти… — Масти? Вы пытаетесь выражаться на советском тюремном жаргоне? — с тусклой искрой интереса спросил Марсель. — Меня зовут Мел, это Анри, — я последовательно показал пальцем на себя и затем на Анри, точно пытаясь наладить контакт с аборигенами или пришельцами. — Мел Брин? — я кивнул; Этьен удовлетворённо осклабился. — Тот самый гуль, которому все с радостью оторвали бы язык, не будь у него влиятельного покровителя? — Моя слава бежит впереди меня? — Какая к чёрту слава? — глумливо бросил бруха. — Ты бесславный ублюдок на подсосе у педиковатого богача. Считаешь себя самым крутым, да? — Подожди, Монтань! — ошарашенно восклицаю я. — Мы же не воевать с вами пришли. Наоборот, выразить почтение. Немного запоздало, но тем не менее. — Парень, засунь это почтение себе в жопу, — рявкнул Этьен. — Когда мы спорили с этой сучкой из «Магнума», ты почему-то молчал в тряпочку и тёрся с ней рядом, зато пытаешься подмазаться сейчас, пока твои хозяева не видят. — Эй, может пойдём? — осторожно предложил Анри: кажется, я даже не услышал его. — Вы гуль месье Стайна, Брин? — вежливо уточнил Марсель. — Какое это имеет значение? — спросил я со смесью гнева и стыда от унизительного удара под дых от его коллеги. — Загляните на Кот Вертю, 1802 в свободное время. Желательно между полуночью и двумя часами. Побеседуем при более благоприятных обстоятельствах и расположении духа. Сейчас же давайте не будем друг другу мешать. — Ты с ума сошёл, Марсель?! Какие у нас могут быть дела с шавками этого старого засранца? Флоран сделал нам жест рукой — смесь «прощайте» и «убирайтесь отсюда». Переулок я покинул в смешанных чувствах, ни одно из которого по отдельности не было приятным. Непроницаемый взгляд моего компаньона не прибавлял спокойствия, лишь ещё больше выводя из себя. — Бульвар Бренсвик, 908, — пробормотал я в телефонную трубку найденной неподалёку будки — мне отвечала уставшая и сварливая операторша. В дороге домой я думал об одиночестве, отвержении, предопределённости и целом спектре философских проблем. Думал о них самих, но не в их русле. Можно как угодно осмыслять свою жизнь, её радости и невзгоды, свои сомнения и излишнюю, вырастающую до паранойи уверенность. Только что это в конечном счёте решит? Жизнь уже существует в своём неизменном виде и уже определила, как ты будешь её описывать. Ей, в общем-то, безразличны конкретные термины. Завтра, быть может, она будет проистекать из явления любви, а послезавтра она заставит задаваться вопросом о её смысле. Она не определяется ничем из этого, даже если продолжать список до бесконечности и объединить всё названное вместе. Даже так я не смогу ухватить ни одну её грань. Скорее эта грань ударит меня по виску, отворачиваясь от меня. Когда я вернулся домой, то почти сразу уснул. Последние осмысленные строки этого бесконечного вечера была наскоро оттиснута на печатной машинке: «Наши позиции, убеждения, вкусы, привычки и стремления уже заранее предопределены незримой силой. Тем и плохи мифы о self-made man и жизненных целях: они заставляют ошибочно принимать за собственный свободный выбор действия, уже прописанные в сценарии. Импровизация актёра пьесы контролируется театральным режиссёром на уровне движения каждого мускула. Если его поза неуместна, ему мягко выкрутят руку или ногу, ставя её в правильное положение».