May I Stand Unshaken (Могу ли я остаться непоколебимым)

На’ви разбудили их грубым ворчанием и тычками копьями. Ну, Уэйнфлита точно. Глаза Куоритча распахнулись, как только он заметил смещение света над своими закрытыми веками, и поймал рядом копье с заостренным каменным наконечником ослепительным взглядом, который мог убить. — Я вчера сказал твоему Тса’хику не совать в нас иглу! Это относится и к копью! Kurkung! Теперь у полковника не было недостатка в ругательствах на На’ви. Спасибо, малыш. Типани не были пугливыми кошками — каламбур неуместен. Хотя было очевидно, что Клан гордился своим господством над лесом из-за их огромной численности и уровня агрессии, воины, пришедшие за Куоритчем и Уэйнфлитом, не осмелились испытывать терпение Vrrtep, которых они называли Ska'a'to. Разрушителями. Это было столь же озадачивающим для Майлза, сколь и в некотором роде очевидным. Ты настраиваешь себя на то, чтобы не показывать ничего, кроме силы в том, как ты двигаешься. Ты высоко держишь голову, выпячиваешь грудь и выпрямляешь спину. Ты представляешь себя альфа-животным еще до того, как они поймут, что ты на самом деле такой — и вуаля! Ты уже заслужил немного старого доброго страха. Куоритч видел это по тому, как они держали свои копья всякий раз, когда он бросал на них свой пылающий взгляд: они даже не направляли их на него, а скорее пытались держать его на расстоянии. — Да, это верно. Вы же знаете, что я ем ваших малышей на завтрак, верно? Их уши дернулись, но полковник видел, что они не поняли. Они не говорили по-английски. Хорошо. Он повернулся к капралу, шагавшему рядом с ним. Уэйнфлит, казалось, был осторожен в своих шагах и пассивен в своей позе. — Не позволяй им помыкать тобой, Лайл! — предупредил он. — Думаю, я уже раскусил этих ублюдков. Ты поступаешь с ними так же, как с тупыми пьяными хулиганами в какой-нибудь захудалой забегаловке на заднем конце города: ты пугаешь их до смерти, и тебе даже пальцем шевелить не придется, не говоря уже о пистолете. — Имеет смысл, — сказал Уэйнфлит, вытягивая шею и бросая мрачные взгляды через плечо, пока они с Куоритчем поднимались по спиральной колонне, ведущей на верхний уровень. — Самый большой и громкий ублюдок — это король горы, который получает три «П». — Три горошины? — спросил Майлз с растерянной гримасой. — Сила, привилегии и задница, Босс, — сказал Лайл с дерьмовой ухмылкой. — О, черт возьми, нет! Никаких задниц ты здесь не получишь, капрал! И я тоже! — Я не собирался оскорблять вас, сэр, — сказал Уэйнфлит, звуча слегка обиженно. — Я не это имел в виду. Это просто неправильно. Я был известен тем, что братался то тут, то там, это я свободно признаю. Я всего лишь смертный. Но я никогда не валялся голым рядом с врагом. — Да, это просто неправильно, — нерешительно согласился капрал, даже когда позволил своему взгляду блуждать — всякий раз, когда полковник не смотрел — по полураздетым женщинам Типани, попадающим в поле его зрения. По правде говоря, Лайл был не так уж против идеи заняться чем-нибудь таким с местными. В конце концов, он вряд ли смог бы сделать это с людьми. Девушки были кошмаром, с которым Уэйнфлит лично не хотел иметь дело, но он также обнаружил, что они его больше не особенно привлекают. Сначала он испугался, увидев симпатичную лаборантку, склонившуюся над столом, подсознательно выпячивающую задницу, чтобы получше рассмотреть монитор, который показывал ей ее коллега. От этого движения ее белый комбинезон натянулся на спине — и все равно Лайл ничего не почувствовал. С другой стороны, Жница чуть не надрала ему уши, когда он слишком долго пялился на ее грудь в раздевалке. Одеваться в одном помещении раньше никогда не было проблемой. Все они были морскими пехотинцами, уважали друг друга и относились всего лишь как к товарищам-солдатам. И это не было проблемой после возвращения посиневшими, потому что Здинарск и Уолкер избили бы их до полусмерти, если бы парни вели себя как свиньи. Но новое тело Лайла явно хотело другое тело На’ви. Капрал скучал по сиськам Жницы. Он скучал по всей Жнице в целом. Они были хорошими друзьями. Он заставил себя сосредоточиться на миссии, на решении новой проблемы с Типани и на единственной хорошей вещи, которая вышла из его второй жизни: на полковнике. На этого человека он всегда мог положиться. В последнее время Уэйнфлит поймал себя на том, что все чаще и чаще пялится на него, наблюдая, как меняется его личность от человека, которого он уважал и считал отцом — иногда за выпивкой даже старшим братом — к человеку, который вел себя по отношению к своим солдатам скорее как равный, чем как кто-либо другой. Их сюрреалистический опыт участия в отряде рекомбинантов создал атмосферу того, что Лайл мог описать только как обретенная семья, и Куоритч считал себя «одним из мальчиков и девочек», а не Папой Драконом. SecOps изначально не была военной организацией, поэтому люди не относились так серьезно к званию. Однако полковник всегда держал дистанцию между собой и людьми, служащими под его началом, всегда проводя черту. С ним можно было шутить, разговаривать, когда нужно было снять груз с души, и он переносил потери так же тяжело, как и все остальные, если не тяжелее. Но когда дело доходило до его личной жизни вне службы в Корпусе, он с таким же успехом мог быть танцором Go-Go на Ибице. Блюритч — как его иногда называли в Дежа Блу — был гораздо более беззаботным, особенно с Лайлом. Теперь Лайл знал, что семья Майлза на протяжении нескольких поколений была семьей военных, что человек-Куоритч осиротел в возрасте двенадцати лет и проводил школьные каникулы на ранчо своего дедушки в сельской местности Монтаны. Лайл знал, что маленький Майлз Куоритч хотел быть ковбоем — настоящим, потому что «люди не знают, что такое настоящий ковбой, черт возьми!» И что он на самом деле умел делать с лошадьми всевозможные штуки, потому что у его дедушки их было несколько. Лайл знал, что старик был ублюдком, который никогда не говорил с юным Куоритчем ни о чем, кроме упомянутых лошадей, или о том, какую работу по дому его внук должен был выполнять. Лайл знал, что первую любовь человека-Куоритча звали Эверли, которая переехала через штаты, и о ней больше никто не слышал. Лайл знал, что Куоритч потерял своего лучшего друга, когда ему было двадцать пять. Парень получил ужасную травму позвоночника в процессе спасения жизни полковника и вскоре скончался в больнице. Лайл знал, почему Куоритч так тяжело воспринял перебежку Салли. Лайл знал, что у Куоритча не все в порядке с головой, как и у Уэйнфлита. Лайл почти ничего не знал о Блюритче, так же как он почти ничего не знал о Блюфлите. Однако он знал три вещи: Одной из них было то, что он последует за человеком, идущим рядом с ним, на край света. Другая заключалась в том, что он думал, что Блюритч невероятно крут и прямо-таки величественен на икране или в битве — или даже вне ее, на самом деле. Третья состояла в том, что это величественный мужик не был геем. Если не считать того, что пятнадцатилетний Уэйнфлит однажды позволил своему товарищу по команде по регби — боже, как же его звали? Тони? Томми?.. Трой! Его звали Трой! — отсосать ему под трибунами, капрал всю свою жизнь путался с женщинами. Блюфлит все равно сказал бы, что он довольно гетеросексуален — Типани сиська. Еще одна Типани сиська. Сосок, видел сосок, черт возьми! — но он не знал, как вести себя, когда пялился на полковника. Он действительно повесил плакат с Хи-Мэном или Иваном Драго на стену спортзала, где бы ему ни предстояло находиться в течение длительного периода времени, но это было в целях мотивации. Возможно, полковник вызвал у него такое же воодушевляющее чувство, как и персонажи Дольфа Лундгрена. У Лайла и Майлза сейчас были платонические отношения, несмотря на большую разницу в звании, близких друзей и братьев по оружию. Лайл всегда мечтал о подобных вещах, так что с таким же успехом он мог бы вообще отказаться от всего этого хода мыслей… …если бы не тот толчок, который он почувствовал «на юге», когда Босс язвительно отозвался о Райдере и произнес слово «возбудиться». Уэйнфлит чувствовал себя настоящим извращенцем в тот момент, наблюдая, как Райдер прикасается то тут, то там, а Куоритч сжимает челюсть и рот с характерным для него хмурым видом. Капрал был чертовски напуган реакцией своего тела, а также чувствовал себя идиотом из-за того, что спросил об этом позже. Зачем ему вообще спрашивать об этом? И зачем ему снова и снова прокручивать в голове это взаимодействие — возбужденный прикосновением — хмурый взгляд, возбужденный прикосновением — хмурый взгляд — не спящий, но чертовски близкий к тому, чтобы получить стояк?! Как будто у него уже не было кризиса идентичности, теперь у него был кризис сексуальной идентичности?! Отлично, просто отлично! «Возьми себя в руки! Ты обещал полковнику, что с головой уйдешь в игру! Это противоположность тем словам, сука», — упрекнула его капральская часть. Пока Лайл боролся с самим собой и думал о Куоритче, Куоритч думал о разумах Типани. Они были анималистичными в том смысле, что Майлз одновременно смотрел на них свысока и был слегка заинтригован; должно быть, это было столкновение человеческого и На’ви аспектов его мозга, самого его существа. Один не хотел ничего, кроме того, чтобы они оставили его в покое, другой хотел взаимодействовать с ними и наблюдать за их примитивными повадками. В этих воинах была грация, скрытое упорство, которое можно было увидеть в давно вымерших наземных хищниках из документальных фильмов о природе более чем столетней давности. Куоритч мог оценить немного дикости. Он рассматривал каждое оскорбление, каждый глумливый словесный выпад в адрес своей гордости или отсутствия навыков в том или ином вопросе как строительный блок. Райдер хотел, чтобы он усвоил менталитет На’ви, и для этого ему пришлось бы довести себя до предела. Пока у него это получалось чертовски плохо, и это дорого ему обошлось. Он не собирался совершать одну и ту же ошибку дважды, позволяя человеческой стороне управлять всем шоу. Не мой цирк, не мои обезьяны. Твой цирк, твои голубые обезьяны, приятель. Добро пожаловать в джунгли. Старик ждал их на вершине навеса, поглаживая шею икрана, такого зеленого, что он сливался бы с окружающей средой, если бы не издавал активные трели и не склонял голову навстречу прикосновениям всадника. На’ви был одет в плащ из шкуры змееволка, и Куоритч испытывал нехарактерную для него безумную зависть к гардеробу. Капюшон был головой животного, нижняя челюсть была удалена, так что казалось, что оно поедает охотника — потому что старик был охотником с большой буквы, он знал это с самого начала. — Меня зовут Тан Яла. — Майлз Куорич, — у него был импульс протянуть руку, но он отказался от этого, приняв внезапное решение. Инициируй, погружайся! Притворяйся, пока у тебя не получится! Он коснулся кончиками пальцев своего лба и сказал: — Oe nati kama-ay-e. Тан Яла прищурился, без сомнения пытаясь перевести его слова из-за искаженного произношения. Майлз внутренне поморщился. Этот сукин сын Райдер был прав. Черт. — Я провожу вас до хижины. Старый охотник наклонил голову в сторону чего-то позади них. Это были их рюкзаки, целые и, казалось, нетронутые. К ним были прислонены M69 Куоритча и Уэйнфлита. Единственное, чего не хватало, так это их боеприпасов. — Когда мы получим их обратно? — спросил капрал, кивнув головой в сторону икрана Тан Ялы. К седлу был привязан тяжелый кожаный мешок, свисавший со спины животного. — Как только мы доберемся до места назначения. Мы накормили ваших икранов. Давайте отправляться. — Ты мог бы и нас покормить, старый пердун, — пробормотал капрал себе под нос, садясь на Дьюка. В животе у него громко заурчало, и икран почувствовал это, начав давиться, чтобы отрыгнуть немного еды для своего всадника. — Нет, нет, нет, нет! Нет, все хорошо, Бубба, я в порядке! — Лайл поспешно заверил животное, похлопав его по шее. Полупереваренное мясо и черви тейлу на самом деле не были его любимыми… Дьюк встряхнулся, словно пожимая плечами, и последовал за Кексиком и икраном Тан Ялы. — У тебя очень хороший английский, — крикнул Куоритч старику, когда они оставили Келутрал Типани позади. — Мы с Райдером часто говорим на нем, уже много лет. Знай своего врага, да? Полковник счел за лучшее промолчать. У него сложилось впечатление, что старый охотник пытается прощупать его, и он отказался заглатывать наживку. Эту миссию нельзя было перезапустить, но и нельзя было ее испортить. Один шанс — это все, что у него было. Все, что ему нужно. Майлз взглянул на Лайла, который сидел на корточках на Дьюке и жевал протеиновый батончик, положив свободную руку на колени. Он не мог не присвистнуть при виде этого. — Два месяца назад ты едва мог перенести свой вес, стоя на стременах, и не испугаться! А теперь посмотри на себя, крутой кот! Ты выудил этот протеиновый батончик во время полета и ешь его так, как будто сидишь на заднем дворе! — крикнул он, ухмыляясь. Уэйнфлит откусил от закуски с застенчивой улыбкой; признание прогресса и похвала сделали его счастливым. — Дьюк непоколебим! Как только я это понял, все пошло гладко! — Я услышал тебя! Эй, брось мне одну! Тан Яла? — Я не ем пищу, приготовленную грубыми руками, — отказался Типани. — Кроме того, вам она понадобится больше, чем мне. Там, куда мы направляемся, добычи мало. Вам придется спуститься с горы и отправиться в лес. Каждая охота может быть последней. Эта финальная фраза была произнесена задумчивым тоном, даже если в ней было дурное предчувствие. Ни один из рекомов не был новичком. Они были наполнены сорокалетним совместным военным опытом и опытом выживания. Они не боялись ни одного существа, будь то летающее, ползающее или сидящее на корточках в грязи. Солдаты были рады своим боевым жилетам, поскольку воздух северных гор был более холодным, чем на южной стороне, где они приручали своих икранов. Как только они поднялись высоко, Тан Яла начал круто снижаться в сторону суши под парящими горами. Время от времени он делал резкие повороты и падал в узкое ущелье, ранее невидимое для рекомбинантов. Быстрая река проложила себе этот путь и до сих пор течет по нему, ее рев почти оглушителен. Они не знали о существовании этой области под горами Аллилуйя, но, очевидно, программа «Аватар» знала (хотя Куоритч все равно находил это странным). После особенно узкого промежутка между двумя сторонами скалистой стены ущелья они внезапно оказались на большом открытом пространстве. По вертикали зеленая земля простиралась на добрых тридцать километров от того места, откуда они только что вылетели из каньона, до самого места их назначения: небольшого коричневого прямоугольника — хижины, — стоящего довольно высоко на естественно возвышенном лугу. Ширина долины была несколько уже, примерно в двадцать километров, заканчиваясь лесом на востоке и таким же большим небом на западе — ничего, кроме голубого неба и огромного бледного лика Полифема, насколько хватало глаз. Лесной покров под ним был ничтожен перед небом наверху. На юго-западе высоко в воздухе возвышались парящие горы, а под ними крутые стены долины, которые скрывали «внешний мир» от их взгляда. Ручей, похожий на яркую голубую змею, извивающуюся в высокой траве, бежал по земле, прежде чем исчезнуть в лесу. Его источником, без сомнения, было озеро значительных размеров где-то в горах, которые бдительно охраняли этот маленький кусочек зеленого рая. Хижина была построена недалеко от их подножия. Это напомнило Куоритчу очень старые фотографии швейцарских Альп, по крайней мере, в том, что касалось общей атмосферы, создаваемой холмами долины. — Черт возьми! — воскликнул Лайл. — Это очень красивый вид, если я когда-либо видел такой, — согласился Майлз, его тихий голос резко контрастировал с восторженными возгласами Уэйнфлита. Он не смог бы выразить словами, какие чувства вызывал у него пейзаж, даже если бы попытался. Полковник не был большим любителем природы, и также не был тем, кто посещает модные художественные галереи или что-то в этом роде. Но даже ему пришлось признать, что красота этого высокогорного луга — с учетом потустороннего вида на запад — была чем-то из картины стоимостью в миллион долларов. Некоторые люди на Земле продали бы почку, чтобы иметь возможность позволить себе посетить такое место. Он вспомнил небольшой зеленый участок, принадлежавший дедушке Куоритчу в Скалистых горах (на том участке Скалистых гор, который не был полностью залит бетоном и асфальтом). Он почувствовал острую боль в груди. Майлз не унаследовал от Куоритча много приятных воспоминаний о дедушке, но знал, что человек любил это место. Он отправлялся к горным хребтам и в крохотные лесные массивы, когда только мог. Когда они приблизились к хижине, полковник уже мог видеть, что им придется провести некоторый ремонт. Какое-то крупное животное практически снесло одну сторону хижины, и повсюду внутри была мертвая, высохшая растительность. Также отсутствовала часть крыши. И с близкого расстояния он понял, что это была не столько хижина, сколько небольшой дом. Куоритч и Уэйнфлит спешились, как только приземлились на твердую землю. Кексик и Дьюк, давным-давно почувствовав через связь, что это их новый дом на некоторое время, запрыгнули на крышу, чтобы взгромоздиться на нее и с любопытством заглянуть внутрь дома через поврежденную кровлю. Тан Яла остался в седле и отвязал мешок с патронами от своего седла. Он бросил его к ногам двух мужчин, мешок приземлился со звоном и тяжелым стуком. — Эй, поосторожнее с этим! — проворчал Майлз, прижав уши. — Ni'awve Mokri и я скоро вернемся. Постарайся не умереть, я был бы очень разочарован в Nawma Ska’a’to, если бы это случилось. — Ублюдок, — прошипел Куоритч. Уэйнфлит сплюнул на землю, когда Тан Яла улетел прочь. Они обернулись и осмотрели здание, уперев руки в бока, затем молча поднялись на крыльцо и вошли в деревянный дом через дыру в стене. Он был построен для четырех аватаров, они могли пользоваться домом изо дня в день, с небольшой кухней и большой гостиной. Последнее помещение, возможно, использовалось как своего рода внутренний офис с тремя столами, расположенными вдоль трех из четырех стен. В них не было ничего, что могло бы дать мужчинам представление о предыдущих обитателях. Однако через окно заднего крыльца они могли видеть приподнятую передвижную хижину на опушке восточного леса. Должно быть, в ней жили водители этих аватаров. Она был повреждена и не подлежала ремонту, стекло расплавилось, бока обуглились, а с одной стороны вскрылись, как банка тунца. — Что, черт возьми, здесь случилось? — нахмурился Лайл. — Это был дом Райдера, — тихо сказал Куоритч, складывая два и два. — Когда он дезертировал, наверное, пришел сюда с тем парнем-лингвистом и двумя лабораторными халатами, о которых я тебе рассказывал. Не RDA построила эту деревянную развалюху. Это были они. Фалько, должно быть, нашел их в какой-то момент. — Блять… Разве это не противоречит правилам Богини или что-то в этом роде? — Это камень. — Что? — Камень. «Ты не должен класть камень на камень». Мне сказал Малыш. Лайл украдкой взглянул в сторону Куоритча, но не спросил того, что на самом деле хотел спросить, потому что полковник не из тех, кто говорит о своем эмоциональном багаже. Вместо этого он проговорил: «Райдер сказал, что здесь сильное течение. Как вы будете отчитываться перед генералом?» Майлз уронил свой рюкзак на деревянный пол. Он с глухим стуком упал, а дерево не скрипнуло. По крайней мере, это не полное дерьмо. — Думаю, я буду спускаться с горы, когда мне понадобится. Вообще-то, я собираюсь сделать это позже сегодня. Но сначала мы должны выяснить, что делать с этим чертовым домом, — сказал Куоритч, медленно поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, чтобы действительно оценить весь урон. — Да, здесь немного… сквозит. Но, похоже, в этом есть очарование! — ответил Лайл с крыльца, выйдя, чтобы еще раз хорошенько осмотреть крышу. — Это не то слово, которое я бы использовал. Хотя вид чертовски безумный, — пробормотал Куоритч, когда присоединился к Уэйнфлиту, облокотившись на перила и глядя на запад. — Да. Это отстой, что они выгнали нас, но они могли перерезать нам глотки и бросить где-нибудь в канаве, так что… Я думаю, это победа. — Не-а. Далеко, Лайл, далеко. У нас здесь не совсем бесконечное время. — Я знаю, сэр, — капрал присоединился к Майлзу, опираясь всем весом на перила. — Но, например… Я вроде понимаю, к чему клонил этот парень, Райдер. У нас нет выбора, кроме как включить сто процентов, шестую передачу, на полную на этот раз. Мы не прошли весь путь, пока нет. Мы едим как На’ви, ездим верхом как На’ви, иногда мы говорим как На’ви. Но мы не думаем как На’ви. Полковник медленно кивнул, одобряя то, что Лайл помнит его слова и относится к делу серьезно. — Да, я тоже это понял. Это испытание со стороны Райдера. Я собираюсь пройти его с честью. — Черт возьми, да! Он бросил нас на съедение волкам, и мы собираемся вернуться, возглавляя гребаную стаю!!! — Конечно, мы это сделаем! — Майлз грубо хлопнул его по плечу, хихикая. Уэйнфлит широко улыбнулся, даже не шелохнувшись от сильного проявления чувств. — Ах, Лайл, — сказал Куоритч, но не стал вдаваться в подробности. Капрал вопросительно поднял брови: — Это действительно мое имя, Босс. — Не хотел бы торчать у черта на куличках с каким-нибудь другим парнем, — проговорил Майлз с кривой улыбкой, вместо того, чтобы сделать притворный выговор за неприязнь, как ожидал Лайл. Уэйнфлит осознал, что полковник все еще держит его за руку, только когда тот сжал его правое плечо — и обычно холодные и расчетливые глаза потеплели, луч раннего утреннего солнца, падавший на лицо полковника, подчеркивал золотистый цвет его глаз. Вокруг его зрачков появился светло-зеленый оттенок, которого Лайл раньше не замечал. Он почувствовал теплый толчок внизу живота во второй раз менее чем за двенадцать часов. Черт. — О, э-э, спасибо вам, сэр. Я ценю это, — прохрипел он, полуопущенные уши горели. — Ну что ж, — Куоритч оттолкнулся от поручня, давая понять, что закончил говорить. Он также убрал руку, но призрак тепла его ладони все еще ощущался. — Мы вычистим все это дерьмо! Потом ты поставишь палатку, а я пойду соберу немного дров. Пока мы не сделаем кое-какие срочные плотницкие работы, мы будем спать снаружи. — Вас понял, сэр. Позже, когда полковник отправился в неглубокий лес за дровами, Лайл понял, что взял с собой одну двухместную палатку вместо двух одноместных. Еще раз: черт.