Призрение без презрения

      Сказать, что Глаша была раздосадована, не значило ничего. И, наверное, больше всего девушку просто убивало то, что и мать, и Никита не разделяли ее негодования, а считали, что это она, а не «поганая Люська», поступила неправильно.       — Никита, — Глаша попыталась объяснить свою мысль как можно проще и понятнее. — Вот представь ты: в больнице лекарство выписали десяти больным. Давать его надо по ложечке. Но одному налили чуть больше, другого через пять минут вытошнило и ему снова дали все ту же ложечку, по пути к третьему медсестра пролила чуток и долила из той же бутылки… Ну ты же понимаешь, к чему я! А этот баран, значит! Высчитал из жалования и все! Нет, если ты решил, что полиция растрату не оценит, то мог бы мне опять вызова дать. А то, значит, из жалования вычел, а на вызова отправлять не хочет!       — Глашенька, так «этот баран», как ты говоришь, первый пошел тебя выручать. Не честно сказал, что ничего не знает, а, если так разобраться, фактическую кражу превратил в нечто дозволенное, — ответил Никита.       — Никита, воруют все, — сказала Глаша. — Не воруют только святые, коих крайне мало, если они вообще есть. Да, понимаю, ты сейчас скажешь, что они прут, условно говоря, один порошок в день, но чем лучше переть один порошок в день, а не как я? В кого не ткни пальцем — все лечатся казенными лекарствами. Да та же Варнецкая, которая из обеспеченных и которая вообще учительствует, если так разобраться, вынесла два порошка от головной боли просто для того, чтобы были именно в ее сундуке или где там она их хранит, а не у матери. А кто-то каждый день, как говорят некоторые, спирт в себя сливает. Особенно в конце смены.       Однако настроение было безвозвратно испорчено. Больше для того, чтобы сделать приятное Никите и потому, что испортить настроение уже больше невозможно, Глаша намекнула мужу, что необязательно обсуждать такую ерунду, а можно заняться чем-нибудь более занимательным, после чего легла, закрыла глаза и начала думать:       «Вот как бы ей теперь отомстить? К инспектрисе пойти? А если их инспектриса как наша Геллер была, ничего не сделает? Что тогда? Только зря время потеряю?»       Полностью абстрагироваться от внешнего мира не получилось, мысли сбивались. «Интересно, а так вообще нормально? — подумала Глаша. — Или вообще ненормально?»       На следующий день Глаша решила спросить о том, что ее так интересовало, у матери.       — Мама, — начала Глаша. — А…       Сказать прямым текстом не получилось. Помявшись, девушка все же сказала:       — А нормально ли…       Казалось, мать могла уже подумать обо всем, что только можно.       — …когда с Никитой… — дальше тоже слова застряли.       — Глаша, как говорил батюшка на проповеди, меру дозволенного в постели определяют супруги самостоятельно, — Машунька догадалась, о чем ее пытаются спросить. — Не допускается только принуждение.       — Да нет, я не об этом, — Глаша подумала, что Машунька решила, что она пытается спросить о каких-то предварительных ласках. — Нормально ли, можно ли лежать молча, думая, не знаю, о том, какая тварь плохо помыла полы в ординаторской, чтобы доставить мужу радость.       Машунька опешила от подобного вопроса.       — Так если не хочется, можно перенести на другой день, — чуть удивилась женщина.       — Я никогда такую мерзость не хотела бы, — ответила Глаша. — Но, как ты только что сказала, как меру дозволенного иногда готова предоставлять.       — Если ты не против, то почему нельзя? — подумав, сказала Машунька.       — Да кто его знает… — Глаша махнула рукой.       — Может, вы что-то неправильно делаете, раз тебя вообще не радует? — предположила Машунька.       — Если разжигать греховную страсть поцелуями и всяким непотребством, то радует, — ответила Глаша. — Но это же не на каждый раз.       — Да хоть и на каждый, — удивилась Машунька. — Господи, какая типичная дворянка выросла, сроду бы не подумала! Буквально полшага до выскакивания из супружеской спальни в брачную ночь со словами: «Какая мерзость!»       Женщина немного подумала и спросила:       — Внуков, значит, не ждать?       — До Парижа — нет, не ждать, — ответила Глаша. — После — ну ты же наобещала мне новое платье, чтобы ни одна тварь не заметила новое положение.       — Как будто в платье дело, — удивилась Машунька.       Поделиться шокирующими новостями хотелось хоть с кем-то. Поэтому, когда в разговоре с Дусечкой появился повод, Машунька озвучила свое изумеление.       — Не вижу повода удивляться, — ответила женщина. — Собой откупаются от жандармерии, твоя это прекрасно знает. К жандармерии у нее отношение соответствующее. Поэтому, как говорится, вопрос: разве может радовать то, чем откупаются?       — Она откупалась? — не выдержала Машунька. — Ее Бог миловал. Пока что. Что будет дальше, если все пойдет, как идет — не знаю! Но не откупалась же!       — На мать насмотрелась, — предположила Дусечка.       Закончив все свои дела в университете, в небольшой перерывчик перед началом смены в больнице, Глаша пришла в министерскую гимназию. Что инспектрису, что директрису девушка помнила с момента своего неудачного поступления и обеих в глубине души называла самыми непристойными словами, однако сейчас в том, что ее информацию оценят по достоинству, Глаша сомневалась.       Чуть подумав, девушка решила пойти к директрисе.       — Добрый день, мадам, — начала Глаша.       Нинель Осиповна посмотрела на вошедшую: для гимназистки, вроде, старовата, для матери будущей ученицы слишком молода.       — Больница решила не составлять письменный документ, чтобы не губить судьбу барышни, но как честная женщина, которая служит медицине, я должна сообщить вам правду, — сказала Глаша. — Мадемуазель Люси́, гимназистка выпускного класса, приходила в больницу с просьбой избавить ее от беременности. Разумеется, как законопослушная женщина я не стала это делать, впрочем, заявлять в полицию тоже. Но не уведомить начальство гимназии я не вправе.       — Благодарю, можете идти, — ответила Нинель Осиповна.       Глаша, не ожидая, что все так быстро закончится, решила сходить и к инспектрисе.       — Добрый день, Елена Игнатьевна, — начала Глаша. — Больница не стала составлять письменный документ…       Выслушав точно такую же речь, Елена Игнатьевна спросила:       — Уверены, что не провокация от полиции или жандармерии?       — Как я могу быть в чем-то уверена? — ответила Глаша. — Я могу только рассказать, что было. И прокомментировать нравственный облик гимназистки, не более того.       — Вы, помнится, хотели сюда устроиться учиться, — сказала Елена Игнатьевна. — Тоже не ангел нравственного облика. Поэтому не верю, что просто так сюда пришли. Мстите за испорченные нервы?       — Нет, просто возмущена, — произнесла Глаша.       Едва Глаша успела выйти из гимназии, как Елене Игнатьевне заглянула классная дама Люси́ и сказала, что только ее не хватает для полного счастья в кабинете директрисы.       — Мне хотелось послужить на благо жандармерии, — неравномерно покраснев, замявшись, сказала Люси́. — Поэтому меня и отправили в больницу для того, чтобы проверить, насколько честно или нечестно трудится эта фельдшерица.       — Сначала окончите учебу и только потом ввязывайтесь в такую аморальщину, — сказала Нинель Осиповна. — Достаточно. Выйдите.       Едва Люси́ ушла, директриса спросила:       — Елена Игнатьевна, как вам эта версия? Верите?       — Да, — ответила Елена Игнатьевна, вспомнив то, как к ней приходила Зоя спрашивать, кто такая Люси́ и почему ей приспичило изучать Античность именно в ее гимназии. — Но меня возмущает другое: как могло прийти вот это в голову гимназистке? Она не понимает, насколько портит свой нравственный облик и, главное, облик гимназии? Окружающие же не знают, что все это провокация.       — Не провокация, проверка, — ответила Нинель Осиповна. — Но я тоже считаю, что сначала нужно доучиться, а потом заниматься подобным с согласия или мужа, или родителей. Но никак не втайне от всех. Взрослой себя возомнила, той, которая сама решает, что делать!       Нинель Осиповна обратилась к классной даме и сказала:       — Накажите ее как-нибудь, только не слишком строго, все-таки, порыв ближе к благородному, хоть и не слишком разумен.       Если бы не попытка воскресить «то, прежнее», что уже было исчерпано какое-то время назад, Елена Игнатьевна непременно бы сказала, что настаивает на более строгом наказании, например, временном исключении из гимназии. Но повторно ворошить то, что уже, вроде, улеглось…       Выяснять, надолго ли Люси́ поставлена у стены в коридоре, не было ни малейшего желания. Однако идти к классной даме и уточнять, что гимназистку не стоит держать наказанной слишком долго, тоже не хотелось.       «Сама виновата», — подумала женщина.