Призрение без презрения

      На следующий день Глаша не пошла в университет — совершенно не выспалась после бессонной ночи. Можно было, конечно, сходить на одну из последних пар, но в окно постучалась какая-то женщина, которой срочно была нужна медицинская помощь для малолетней дочери, поэтому Глаша просто не смогла отказать: как откажешь больному и как откажешь тому, кто тебе буквально сует деньги.       Ситуация и вправду была нелегкая. Температура, рвота, сильный понос — Глаша даже успела подумать о холере, но при холере обезвоживание было бы более серьезным…       — Надо поить, но буквально по глоточку, — перечисляла Глаша. — Можно сжечь в печке кусочек березового полена и уголь, который там получится, съесть. Или можно сразу купить уголь в аптеке. Порошок от жара сейчас выпишу…       Утомившись, больше морально, все-таки, такое серьезное отравление в четыре года — это не слишком хорошо, Глаша решила прийти на последние двадцать минут пары в университете — все равно он был недалеко.       — А вот и мадемуазель пришла, — преподаватель был недоволен, что Глаша вот так сходу взяла и молча прошла за одну из задних парт. — Лучшая ученица, светило медицины!       — Светило медицины этой ночью подавало крючки для трахеостомии, если кто не знает, это когда трубку в горло суют, — сказала Глаша. — Светило медицины знает побольше некоторых студентиков, которые из развлечений знают только покататься по бабам и выпить водочки.       — А что же тогда мадемуазель забыла здесь? — продолжил преподаватель.       — Новые знания и диплом, — ответила Глаша. — Жаль, что за дипломом придется потом ехать в Цюрих.       — Сидите уже молча, — сказал преподаватель.       — А кто первый начал? — возмутилась Глаша. Посмотрев на осуждающие взгляды других, девушка продолжила. — Господа, мы не в гимназии, чтобы меня ругали за пропуски и опоздания.       С этими словами девушка замолчала и закинула на стол правую ногу. А что, начальница же когда-то им рассказывала, что когда-то давно, когда мореплавания только-только начинались, морякам, которые пересекли экватор в нулевом меридиане, разрешали носить серьгу в ухе, закидывать в портовых кабаках ногу на стол и получать свою бесплатную кружку спиртного…       Нога заболела сразу же.       — Да что это за балаган в самом деле! — возмутился преподаватель и пошел к декану.       — Глашка, ты дура, — сказал кто-то.       — Да помолчи ты, — выругалась девушка. — Мне бы дотерпеть до того, когда преподаватель вернется…       Глаша опустила ногу, а потом, когда услышала шаги в коридоре, нехотя снова ее закинула.       — Гусельникова, выйдите, — сказал декан.       — Труфанова, — нехотя ответила Глаша. — Труфанова Аглая Дмитриевна. Мария Гусельникова вольнослушательницей университета не является. Господи, да какой же у вас тут институт благородных девиц, на фельдшерских курсах курили прямо во время занятий, а тут…       Глаша встала и сказала:       — А нога на столе, господа неграмотные, потому что я, конечно, экватор в нулевом мередиане не переходила, но и операции делала, и трахеостому ставила, и пузо женщине зашивала, когда ее муж порезал.       Девушка взяла сумочку и вышла в коридор.       — Вы где учились, дома? — спросил декан. — Хотя не дома. Когда учатся дома, так себя не ведут.       — В гимназии госпожи Геллер, — ответила Глаша. — Мужская программа, минимальные нравственные условности, запрещенные государственным Уставом методы наказания.       — Еще я не разбирался в обилии частных заведений, — сказал мужчина. — Пришли учиться — учитесь, не хотите — незачем переводить деньги.       — И чем ему моя нога на столе помешала? — не унималась Глаша. — И мы не в гимназии, чтобы высказывать за опоздания.       — Довольно уже отнимать мое время, — произнес декан и ушел.       Несмотря на то, что все окончилось более чем благополучно и даже разговор в коридоре был крайне коротким, настроение Глаши испортилось. Вернувшись домой, девушка практически сразу же услышала вопрос Машуньки:       — Что случилось?       — Ты говорила, что в университете за поведение не ругают, — бросила Глаша.       — А что ты натворила? — Машунька чуть обеспокоилась — мало ли, что могла устроить дочь.       — Да так, с одним дурачком поругалась, ну и с деканом потом тоже, — ответила Глаша.       Машунька, выслушав рассказ дочери, успокоилась — все было достаточно прилично.       — Как говорится, свинья везде грязь найдет, — сказала женщина. — Было бы желание, и в университете со всеми разругаешься.       — А пусть молчат, — махнула рукой Глаша.       Обновленное меню в приюте Зои вызвало немалые обсуждения. Мысль, что сирот можно кормить яблоками и пряниками, обсасывалась во многих кругах.       «Ей денег девать некуда», «лучше бы о будущем своих детей подумала», «выбрасывать деньги на ветер», «она еще врача бы к ним приглашала» и многое другое говорили все, кому не лень.       Именно поэтому, когда городовой привел в приют брата и сестру трех и четырех лет соответственно, Зоя задалась логичным вопросом: а не сбагрили ли их родители.       Велев никому из персонала не распространяться о том, чем кормят детей, а впоследствии пустив слух, что «хозяйка-сволочь урезала паек до стандартного как в обычном приюте», который все же вызывал ряд сомнений — маловероятно, что кто-то поверил в это решение Зои, молодая женщина решила переговорить с девочкой.       — Как тебя зовут? — спросила Зоя.       — Аня, — ответила девочка.       — Где ты жила до этого?       — У добрых людей.       — Кто они тебе?       — Не знаю. Они забрали нас, когда папу хоронили.       — Где мама?       — Не знаю, — на этот раз слова были неубедительными.       — Врать грешно, — Зоя решила попробовать примитивную фразу, но в ответ получила только молчание.       — Почему добрые люди вас выгнали?       — Мы с Ваней баловались и разбили три чашки, — так как девочка говорила, не задумываясь, Зоя ей поверила.       — Где ты последний раз видела маму?       — На улице. Она стояла и делала вид, будто нас не знает.       Вскоре Зоя пришла к выводу, что перед ней дети уличной проститутки, которые просто были ей не нужны, откуда и перекочевали к каким-то «добрым людям». От всей души надеясь, что дети вскоре забудут о том, что у них есть мать — а зачем она им нужна, такая, Зоя пошла к Севастьяну — все же, Александр Васильевич казался слишком высокой фигурой для этой схемы, и сказала:       — Севастьянка, будь другом, одну проститутку надо задержать якобы за занятия проституцией без желтого билета, а потом я с ней просто переговорю.       — Они, Зойка, все грамотные, с жандармерией не пойдут, — ответил Севастьян.       — Именно эта безграмотная, не удивлюсь, если она полицию от жандармерии не отличает, — сказала Зоя.             Все прошло достаточно просто. Севастьян привел женщину к Зое, которая решила принять ее в гимназии, остался рядом на всякий случай. — Дети твои в приюте? — спросила Зоя. — Анька и Ванька.       — Может, и мои, — ответила женщина.       Зоя присмотрелась: на первый взгляд ей было лет пятьдесят, по документам — чуть больше двадцати.       — За коим чертом из дома выгнала? — спросила Зоя.       — Не выгнала из дома, а отдала в люди, — ответила женщина. — А что, они и из людей сбежали?       — Их выперли, — сказала Зоя.       — Что-то долго продержались, я думала, их сразу выпрут, — произнесла женщина.       — Ты их больше никогда не увидишь, — начала Зоя.       — Какое счастье! — женщина рассмеялась.       — И мальчика, когда подрастет, не сможешь забрать, чтобы работал, а деньги тебе отдавал, — продолжила Зоя.       — Да они, может, раньше подохнут в том приюте, — ответила женщина. — Там же долго не живут.       — Это ты долго не проживешь, — сказала Зоя. — Свободна!       Эльвира Марковна пришла в приют, чтобы немного посмотреть документацию и, при необходимости, указать Зое на какие-то проблемы с бухгалтерией: как с ее стороны, так и возможные проблемы со стороны других, не очень честных людей.       Казалось, все было неплохо, как вдруг женщина дошла до книги учета детей…       — Зоя! — позвала Эльвира Марковна.       — Что, матушка? — откликнулась Зоя.       — Смотри, — произнесла женщина. — Анна Станиславовна Цветкова, дочь неизвестных родителей, Ульяна Станиславовна Цветкова, я каждый раз про родителей повторять не буду. Прасковья Цветкова, Фроська Цветкова, Агафья Цветкова, Домна Цветкова. Не поняла, причем здесь Ульяна, кто-то в том приюте решил поиграть в ученого, видать.       — Ульяну уже принесли со словами, что она Ульяна, — ответила Зоя.       — А теперь идем дальше, — продолжила Эльвира Марковна. — Геллер Анна Герхардовна и Геллер Иван Герхардович. Тоже дети неизвестных родителей. Зоя, а почему не Чернышевы или Лыковы? Не говорю уже о всяких Васильковых или Лазурных. Почему не Богдановны?       — Геллер — потому что ни одного, ни второго Геллера уже нет, а что фамилия будет даром пропадать? — ответила Зоя. — Герхардович, а не Владимирович, потому что не хочу, чтобы путали с Сашенькой, Сонечкой и Володенькой. По этой же причине и не Александрович, по имени мужа.       Зоя подумала и спросила:       — Матушка, а вы против? Так они еще об этом не знают, переделаем на каких-нибудь Голубятниковых.       — Да пусть будут… — задумалась Эльвира Марковна. — Пусть имя и отчество хорошего человека послужат еще кому-нибудь.