Призрение без презрения

      Глаша не питала ни малейших иллюзий на тему Анечки: ей, разумеется, ничего не светит. Однако, когда в один прекрасный день Анечка решила выйти на ночное дежурство, да еще и в одно время с Глашей, в душе Глаши зашевелилась надежда.       — Третье отделение приветствует! — сказала Анечка, входя в ординаторскую. Видя, что Глаша невольно чуть испугалась, девушка исправилась, показывая пальцем на потолок. — Соседи сверху приветствуют.       — Так можно и до апоплексии довести, — пошутила Глаша.       — А «соседи сверху» — так можно и на тот свет подумать, — произнесла Анечка.       Анечка выложила на стол конфеты, несколько баранок.       — Будем чай пить, — сказала она. — Ты же знаешь, когда кто-то болеет, всегда просят выйти и подменить.       — А почему именно третье отделение? — спросила Глаша.       — Так сложилось, — ответила Анечка. — Я изначально чаще у них была, хоть и не трудилась особо никогда. А у вас есть другая барышня, которая ходил по подменам.       — Другая барышня теперь ходит постоянно, а не по подменам, — сказала Глаша.       Повисло некоторое молчание.       — Аглая, я за расширение кругозора, — произнесла Анечка. — Поэтому какая разница, что было в опьянении, это не считается. Я должна знать, должна все знать на трезвую голову.       — За расширение кругозора, — вместо ожидаемой радости Глаша вдруг начала смеяться. — А что еще ты делала для расширения кругозора? Опий пробовала? Спирт на смене пила?       — На смене я обыкновенно предпочитаю заниматься делами или просто отдыхать, — сказала Анечка.       Глаша, понимая, что Анечка может уйти, решила поговорить на отвлеченные темы:       — Что нового в гимназии? Как там эта девочка, справляется?       — Девочка ушла, — ответила Анечка. — Не знаю, то ли ее рассчитала начальница, то ли сама решила уйти. Но она больше не трудилась. Классная дама, кажется, Александра Дмитриевна. Но это же ненадолго, буквально до осени. Потом Агнесса Викторовна выйдет обратно.       — Я однажды разговаривала с мамой о гимназиях, — Глаша пустилась в воспоминания. — В министерских все же еще хуже. Можно огрести за любую мелочь.       Анечка задумалась…       — Помнится, однажды мы с одной девочкой сидели на скамейке возле магазина — я даже не знала, что это магазин, и нас увидела классная дама, причем другого класса, — решила поделиться воспоминаниями девушка. — Потом сидели после уроков. В пустом классе.       — И что же в этом такого? — удивилась Глаша.       — А Лиза, это моя старшая сестра, в выпускном классе ходила в клуб, чтобы познакомиться с молодыми офицерами, — продолжила Анечка. — Лиза училась в Мариинской гимназии, ей, — вместо «не давалась математика» девушка сказала, — больше нравились языки. А на следующий день она до вечера в карцере просидела. Это, Глаша, такая маленькая-маленькая комната без окон. И ведь ее не то, чтобы отчислить хотели, но могли, будь обычное поведение не близким к идеальному.       — И что же в этом такого? — Глаша еще больше опешила.       — Мама говорила, что клуб и офицеры — это аморально, папа тоже так считал, — сказала Анечка. — Нет, папа не считал, что это аморально, папа считал, что это неправильно, нужно просто в свет выходить, как и положено приличной барышне. Но отпустил ее, сказав, что в гимназии не поймут и будут возмущаться так же, как возмущалась мама. Потом, когда Лиза вернулась домой ближе к ночи, это я уже про после гимназии, он даже ее не ругал и не позволил маме, посчитал, что и без того сестре не по грехам досталось.       — Ты хочешь сказать, что Геллер развела либерастию? — спросила Глаша.       — Да, Глаша, Геллер развела либерастию в память о своем казненном муже, — подтвердила Анечка. — Хотя ее муж хотел другого: цареубийства, а не более вольного воспитания девочек.       — Вспомнить мой экзамен по Закону Божьему, — Глаша невольно подумала о том, как допускала крамольные высказывания при попечителе учебного округа, — так удивлена, что гимназия до сих пор не закрыта.       — А еще есть институты благородных девиц, — продолжила Анечка. — Не знаю, в чем смысл был создавать такие заведения, где девочки вообще не знали жизни, но там, если я не вру, учатся либо сироты, либо те девочки, у родителей которых нет денег на более достойную учебу. Там, Глаша, ты бы и месяца не продержалась — раньше бы исключили, но вот одно тебя роднит с теми девочками.       — Что? — удивилась Глаша.       — Отношение к мужчинам, — ответила Анечка. — По отношению к мужчинам ты похожа или на институтку, или на барышню из дворянской семьи уж слишком строгих нравов. Но… Не знаю, как институтки, они платонически влюбляются, но барышни из дворянской семьи уж слишком строгих нравов о девочках явно не думают.       Чем больше Глаша слушала Анечку, тем больше плыла в какие-то непонятные дали сознания.       — Ты, Глаша, человек хороший, — говорила Анечка. — Нет, говорить «человек» неправильно, ведь ты дворянка, но ты же за крамолу, а там все товарищи…       Анечка первая поцеловала Глашу в губы. Какие-то последние ограничения в голове Глаши упали и она начала страстно целовать Анечку.       Забыв о том, что дверь в ординаторскую не заперта, Глаша расстегнула платье Анечки, начала целовать все ниже и ниже… Анечка, казалось, не отставала в своей инициативе.       — Гусельникова содомитка, — тем временем обсуждали Глашу в сестринской.       — Не удивлена, — раздалось в ответ. — Хирургия — не женское дело.       — Она же не оперирует, — чуть удивилась говорящая.       — Не оперирует, но ассистирует, — сказала медсестра. — Подучится — и оперировать начнет. Интересно, мужчина согласится ей ассистировать?       — Если какой-нибудь начинающий врач, то почему бы и нет? — раздалось предположение. — Гусельникову к себе же звал сам Константин Викторович, — произнесла медсестра. — Отзывался о ней вполне неплохо. Говорит, немного подучиться       — и все, будет врачом.       — Да пусть будет хоть кем, — отмахнулась говорящая. — Мне глубоко безразлично.       — Анюточка, — отдышавшись, целовала щеки и руки любимой Глаша. — Анюточка, я тебя никогда не забуду!       — Тебя, Глаша, забыть невозможно, — ответила Анечка.       — Я тебя никогда не забуду… — шептала Глаша.       Анечка через какое-то время ушла к себе в отделение, наверх. Глаша, тяжело вздохнув — явно же это был первый и последний раз на трезвую голову, легла спать.       «Но, быть может, это был не первый и последний раз? — думала девушка. — Первый и последний раз — это если бы тогда в бане никогда не повторилось. А вдруг повторится еще раз, снова?»       Поспать так и не удалось. Сперва мешали мысли об Анечке, потом просто не хотелось. Едва девушка более-менее прикрыла глаза, как к девушке пришел Семен:       — Глаша, подъем! Срочная операция, тебе будет полезно посмотреть.       Чуть матерясь в глубине души, ведь она только-только пригрелась под одеялом, Глаша направилась в операционную.       — Так Константин Викторович же… — чуть растерянно произнесла девушка, понимая, что ассистировать будет Семен, да и медсестра будет «своя», понимающая все с полувзгляда.       — А ты просто смотри, — сказал Семен.       Однако уже вскоре Глаша забыла о том, что была не слишком рада подняться практически ночью, чтобы посмотреть своими глазами на операцию — сложный клинический случай был достаточно интересным и познавательным.       «Да, такое в университете не покажут», — подумала Глаша под утро, уходя спать.