Призрение без презрения

      Несмотря на то, что Оле было безразлично, что с Людой, Даша никак не могла успокоиться. Сперва заняв себя рисованием, а потом и ничегонеделанием, девочка все же пошла на кухню, отрезала большой ломоть хлеба, немного подумала, отрезала несколько ломтей сыра, взяла горсть печенья…       Оглядев путь, чтобы не встретиться с кем-либо из обитателей дома и не объяснять мотивы своего поступка, Даша убедилась в отсутствии встречных на своем пути и пришла в комнату Люды.       — Держи поесть, — сказала девочка, ставя тарелку на подоконник.       — Мне Настасья приносила, мама не стала бы меня без еды оставлять, — ответила Люда.       Даша посмотрела на стол и увидела тарелку, по-видимому, с которой ели все то же самое, что и остальные за ужином: мясо с картошкой. От этой мысли девочке стало донельзя тоскливо.       «А нас она… — Даша была готова заплакать. — А нас она без еды оставляла…»       — Это же не тетка, это мама, — продолжила Люда. — Это тетке я была не нужна, а маме нужна.       — А меня как сука родила, так матери сроду и не было, — ответила Даша. — А хозяйка говорит, что моя мать в приюте осталась.       По-видимому, эта мысль была слишком сложной для Люды, потому что она ничего не ответила.       — Я пошла, — сказала Даша. — Лизавету не обижай, Лизавета хорошая. Она сразу меня человеком считала, а не швалью какой-то.       На следующий день Люда пришла к Лизавете с извинениями:       — Елизавета Васильевна, прошу простить меня за то, что вчера ленилась — сегодня не буду.       — Садитесь и пишите, — сказала Лизавета и поправилась. — Пишите.       Глаша в очередной раз сидела с Анечкой за чашкой чая. Обсудить возможных женихов, просто помолоть языками — Анечка это очень любила.       — Ты же знаешь Романа Викторовича из третьего отделения? — спросила Анечка.       Первым делом Глаша подумала о Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, однако это Третье отделение уже было упразднено.       Так и не услышав ответа, Анечка продолжила:       — Третье отделение, это которое на один этаж выше нашего. Роман Викторович, у него волосы чуток с проседью. Хирург.       Ни о каком Романе Викторовиче Глаша, разумеется, не слышала, так как практически всегда ассистировала Семену.       — Как он галантен, какой умный! — восхищалась Анечка. — Но, Глаша, ему тридцать восемь лет.       — Может, уже женат и с десятью детьми, — ответила Глаша.       — Я потихоньку спросила Нюшку, которая из их отделения — она сказала, что не женат, — произнесла Анечка. — Но какая разница, женат или нет, ему, Глаша, тридцать восемь лет! Двадцать лет разницы — это ужасно.       — Достойных ровесников найти в больнице нелегко, — Глаша решила порассуждать. — Это надо где-то на приемах знакомиться.       — Мне еще рано выходить в свет, — ответила Анечка. — Не раньше лета. Но, как говорится, зачем торопиться? Как же прекрасно время, когда ты уже не ребенок, но еще не подчиняешься мужу.       — Мужу можно не подчиняться, — удивилась Глаша.       — Да, я бы хотела найти такого, — согласилась Анечка. — Но если такой партии не будет, не век же в девках куковать? Можно наслаждаться свободой до двадцати лет, до двадцати двух, трех… Но потом ты будешь никому не нужна.       — Ты будешь нужна мне, — не выдержала Глаша.       — Глаша, я о мужчинах, — ответила Анечка. — Престарелые барышни если и нужны, то каким-нибудь калекам или сильно престарелым вдовцам. Я уверена, тот же Роман Викторович вряд ли посмотрит на тридцатилетнюю девицу.       — Можно подумать, любая незамужняя — девица, — прокомментировала Глаша. — Ты еще скажи, что моя мать — девица.       — Но мы же о типичном, Глаша, — удивилась Анечка.       — Я и говорю о типичном, — уточнила Глаша. — Из типичного тридцатилетняя незамужняя — это или вдова, или разведенная, или опороченная женщина, которая ни разу не была в браке. Девиц можно пересчитать по пальцам.       На какой-то момент Анечка согласилась с этой мыслью, ведь и вправду однажды была согласна согрешить блудом с пономарем. Однако вместо этого девушка ответила:       — Необязательно опороченная. Опороченная — это если ее совратил жених и бросил, а после этого растрезвонил по городу о своем мерзком поступке. Если эта условная женщина просто была с кем-то непристойно близка, ее не стоит называть опороченной.       Глаша отвечала, поддерживала разговор дальше. Вдруг в один прекрасный момент девушка вышла в коридор, забежала в какой-то уголок, с силой скрестила ноги. То «идиотское действие», как его называла Глаша, пришло к ней неожиданно, уже после замужества.       По телу пробежала приятная нега, девушка открыла глаза и увидела, что к ней пришла Анечка.       — Что случилось, Глаша? — спросила она. — Я невольно твою маму оскорбила? Глашенька, да ты что, я даже о таком и не думала…       — Малакией занимаюсь, — честно ответила Глаша. — С тобой чем больше разговаривала…       «Тем больше чувствовала, что что-то…» — Глаша даже в мыслях не закончила фразу.       Анечка опешила.       — Глашенька, но ведь ты замужняя женщина… — собравшись с мыслями, произнесла Анечка.       — А мечтала не о замужестве, — ответила Глаша.       — Глаша, но ведь тогда, в бане — это что, это так, это ерунда, это, как говорится, пить надо меньше… — сказала Анечка.       — А для меня это то, что я буду помнить всю свою жизнь и что, скажу откровенно, не раз бы повторила, — честно произнесла Глаша.       Анечка растерянно посмотрела на Глашу, сказала:       — Я пойду. Мама всегда возмущается, что я слишком долго задерживаюсь в больнице и даже то, что я якобы объясняю тем, кто не понял с первого раза, второй и третий, ее не убеждают. Говорит, вообще не надо преподавать.       Глаша промолчала.       — Но завтра мы обязательно будем пить чай, если ты не против, разумеется, — ответила Анечка.       — Как я могу быть против? — удивилась Глаша.