Призрение без презрения

      Вместо «классического» педсовета Зоя, как это обычно и бывало, просматривала журналы, смотря на оценки гимназисток, заслушивала учителей, если им было, что сказать, классных дам.       — Я, Зоя Михайловна, до сих пор не понимаю, что вы планируете делать с девицами Эльвиры Марковны, — сказала Ася. — Берем в качестве примера Ольгу. Латинский и вовсе не начинала учить, французский идет через пень-колоду. Оценки по остальным — тройки и четверки. Или идем в лучших традициях гувернанток? Хозяин платит деньги — учительнице необязательно задумываться на тему, насколько полезны ее уроки. Так, получается?       — Еще я не брала денег с Эльвиры Марковны, — ответила Зоя.       — А если вдруг Севастьян Михайлович пожелает обучать Зою Севастьяновну здесь, то что, неужели тоже денег не возьмете? — спросила Ася.       — Не возьму, — сказала Зоя. — Потому что брат, как-никак.       — А как успехи у Дарьи? — полюбопытствовала Ася. — Так же, как и у Ольги?       — Звездочка по географии и Закону Божьему, впрочем, Закон Божий и Ольга знает, — ответила Зоя.       Решив поделиться наблюдением, Зоя продолжила:       — Хотите хохму, Агнесса? Людмила Спицына — это практически Людмила Спицына-первая. Я, конечно, дочерью Геллер называться не вправе, но она никогда ни на меня, но ладно я, кто я ей такая, она и на Владимира вот так не смотрела, что надышаться не могла. Ладно, Владимир, он тоже уже взрослым был, когда я с Геллер познакомилась, но она и на Колю так не смотрит, она своего родного Колю так не любит!       — Тогда уж Людмила Геллер, — задумалась Ася. — А не Людмила Спицына-первая. Но что поделать, не всегда мать любит своих детей одинаково. Особенно если это ребенок, скажем так, из прошлого. Или ты о том, что нельзя любить чужих детей как своих? К слову сказать, Гриша в твоих глазах ро́вня остальным детям или нет?       — Сперва был далеко не ро́вня, потом, вроде бы, встал примерно на один уровень, — честно сказала Зоя. — Но я же все равно помню, что не я его родила, а какая-то чужая женщина. Но вы не забывайте, Агнесса, что Гриша — это не просто какой-то непонятный подкидыш или приемыш, у Гришеньки глаза как у Володи, если бы мы жили в Индии, то я бы непременно сказала, что душа Володечки вот так переселилась в свое новое тело.       — А совсем чужого ребенка ты бы, Зойка, смогла принять как своего? — спросила Ася.       — Не хочу даже думать об этом — неинтересно, — произнесла Зоя. — Но, конечно, вот так, сходу, не подумав, на какой-то непонятной мысли, которая пришла издалека, решения о детях не принимаются. Кто знает, смогла бы я принять как своего какого-нибудь другого парня или девку, как своего?       — Ты, Зойка, все делаешь сходу и не подумав, — ответила Ася. — Так что неудивительно. Ты и гимназию, особо не думая, открыла. Процветает.       — Зоя Михайловна, Зоя Михайловна! — дверь распахнулась и в кабинет вбежал сторож. — Там на чердаке был пожар, едва успел сам затушить!       Зоя, недолго думая, выскочила в коридор. Поднимаясь наверх, молодая женщина слушала реплики сторожа:       — Я проходил по второму этажу — какой-то запах чую. Поднялся — а там пол начал гореть. Я как пошел огонь затаптывать — вроде, потух.       Зоя поднялась наверх, внимательно осмотрела обстановку. Чуть вдалеке, но неподалеку от начала гари, лежал бумажный голубь с, казалось, подгорелым хвостом. Недолго думая, молодая женщина подняла его и увидела какие-то буквы на листе. Развернув лист, Зоя поняла, что это, по-видимому, записка.       — Пусть сюда придет Эльвира Марковна, — больше для того, чтобы выслушать еще одну версию, что теперь делать, сказала Зоя.       Зоя спустилась в кабинет, развернула лист бумаги. «...ра Марковна, — дальше текст был неразборчивым от гари. — Людмил… — кусок текста выгорел, — это возмутительно».       — Зови Лизавету — похоже на ее почерк, — сказала Ася.       Лизавета пришла практически сразу.       — Да, Зоя Михайловна, я на Людмилу жаловалась, — произнесла молодая женщина. — Да ничего нового, все то же самое, как и с Дашей и Олей в прошлом году.       Более подробный рассказ начался, когда Эльвира Марковна пришла в гимназию.       — Людмила, — сказала Лизавета. — Это халтура. Это жалкие попытки имитировать учебу. Изобразить учебу. Вы меня поняли?       Люда промолчала.       — Еще раз решайте это упражнение, — продолжила Лизавета. — Решайте, а не ставьте первые попавшиеся цифры и знаки. Не стоит держать меня за дуру, я прекрасно понимаю, когда вы ошибаетесь, а когда умышленно ничего не хотите делать.       После еще получаса неудачных попыток добиться хоть чего-то от Люды, Лизавета сказала:        — Мадемуазель, встаньте возле стены и стойте, раз ничего не хотите делать.       Люда никак не отреагировала. Лизавета взяла Люду за руку, отвела в коридор, однако буквально через минуту девочка снова вернулась в кабинет.       — Надумали учиться? — спросила Лизавета. — Похвально. Садитесь и продолжайте делать упражнение.       Однако вместо этого Люда просто начала смотреть в окно и никак не отреагировала.       — Мадемуазель, вы же дождетесь, я за розги возьмусь — начальница разрешает, — Лизавета решила попугать Люду, однако та сделала вид, что ничего не слышит.       Плюнув на все, Лизавета взяла лист бумаги, начала писать записку Эльвире Марковне.       — Передадите это Эльвире Марковне, — сказала молодая женщина. — Довольно, идите.       Люда посмотрела на записку, постояла, вышла в коридор, задумалась. Буквально через минуту девочка поднялась на чердак, свернула из листа бумаги какое-то подобие голубя, чиркнула спичкой, подожгла, пустила в полет.       Упав на пол, голубь затух, но, по-видимому, искра отскочила в сторону, на уже сухие листья, которые нападали на чердак через открытое окно или были кем-то зачем-то туда принесены. Загорелся пол. В ужасе Люда убежала.       Эльвира Марковна внимательно выслушала рассказ до момента выхода Люды в коридор, смекнула, что, скорее всего, было дальше.       — Елизавета Васильевна, я не знаю, о чем вы могли подумать, но завтра девицу ждите на уроках в любом состоянии, — произнесла Эльвира Марковна. — Отлеживаться дома я ей не позволю.       Даша неторопливо рисовала, сидя у окна. Очередной набросок с предварительным названием «Груша за окном» был частично работой с натуры, а частично — упражнением на развитие фантазии. Вместо грушевого дерева позировала осина, а плоды груши Даша пыталась нарисовать по памяти.       — Дашка! — вбежала запыхавшаяся Оля. — Пошли, послушаем!       Даша отложила карандаш, встала, вышла в коридор, пошла наверх.       — Бессовестная! — возмущалась Эльвира Марковна чуть вдалеке. — Бесстыдница! Лентяйка! Да чем ты только думала, когда не просто эту записку решила выбросить, а еще и голубя подожгла и в полет отпустила!       — Она… — Даша опешила. — Она птицу подожгла?       Судя по всему, в промежутках для отдыха Эльвира Марковна возмущалась и выговаривала своей воспитаннице, а, чуть отдохнув, продолжила воспитывать.       — За живую птицу бить мало, — сказала Даша. — Это не баловство, это не поймать и сожрать голубя с голодухи. Это я даже не знаю, что!       — Может, она ее как бабка, до полусмерти изобьет, — понадеялась Оля. — Слышишь же, с перерывами на чтение моралей. Отдыхает.       — Бабка не отдыхала, — Даша пустилась в воспоминания. — Да и вообще, сколько я бродяжничала — я голубей не ловила и не жрала, хотя тогда бы уж точно могла и по месяцу гулять.       — Складывает она, значит, из записки голубя — выбросить ей было мало, захотелось чего-то этакого, пустить записку полетать! — продолжила Эльвира Марковна. — Да ты бы на каторгу быстрее этой записки улетела!       — А, так она ее за записку, — Даша обрадовалась сперва за того самого выдуманного голубя, который в ее надеждах все же сел в снег, затух и не пострадал, а потом и за то, что Люде, по-видимому, за эту записку влетает в лучших традициях приюта. — Олька, так она ее за сожженную записку решила избить до полусмерти.       — Ну вот, не только нас с тобой, — ответила Оля. — Разве что нажалуется ей Лизавета на нас — уже нас она так же изобьет.       — А мы лучше ее учимся, — еще больше обрадовалась Даша. — Пошли. Пусть этому блохастому коту так влетит, чтобы встать не могла — сама во всем виновата.       За ужином Даша не увидела Люду за столом. Ничего не спрашивая, но догадываясь, что Люде, по-видимому, не велено выходить из комнаты, девочка сперва снова обрадовалась, а потом, вернувшись в комнату, сказала:       — А ведь все равно ее жалко, хоть и сама во всем виновата. Что мы, сами Лизавету не доводили до белого каления? Может, сходим к ней и отнесем хлеба? Хозяйка же не говорила не подходить к комнате.       — Обойдется, — махнула рукой Оля.