Призрение без презрения

      Эльвира Марковна пришла в комнату Даши и Оли через полчаса.       — Где Дарья? — спросила женщина.       — Сказала, что пошла устраиваться в бордель, — ответила Оля. Подумав, что стоит уточнить, чтобы хозяйка слишком не переживала, девочка добавила. — Да вы не переживайте. Она побродяжничает неделю, две, три, а потом все равно вернется с извинениями. Как в приюте не раз было: лежит, вся избитая, где-нибудь в кладовке, и счастлива — отдохнула хоть.       От того, с какой легкостью Оля говорит о бродяжничестве и побоях, причем неизвестно, родом из приюта или от разбойников, Эльвире Марковне стало жутко.       — Где бродяжничает? — спросила женщина.       — Да кто ее знает! — удивилась Оля. — В подвалах да на чердаках. Может, у Митьки, но Митька теперь воровать перестал, он долго у себя держать не станет.       Эльвира Марковна растерялась. Где искать Дашу, женщина не предполагала. Хотелось, конечно, решить вопрос как можно быстрее, чтобы не втягивать в историю еще и Константина Алексеевича, однако вряд ли это было возможно.       Константин Алексеевич пришел домой в обыденное время.       «Пока что надо подождать, пока человек отдохнет, не сразу озадачивать очередными проблемами», — подумала Эльвира Марковна.       Буквально через пять минут после возвращения Константина Алексеевича, в дом пришла Татьяна.       «А эта чувствует, — пронеслось в голове Эльвиры Марковны. — Знает, когда прийти».       Разговаривать о Даше при Татьяне не было ни малейшего желания. Тем временем, Константин Алексеевич позвал дочь попить чаю.       Согласившись, Татьяна начала рассказ:       — Папенька, вы только представьте! Приходит, значит, к нам в дом сиротка и говорит: «Возьмите меня куда-нибудь служить, быть может, не вам, а кому-то другому нужна прислуга. Я не могу так жить». И очень-очень нецензурными словами называла тех, кто изображает милосердие.       — Танюшенька, я знал, что у тебя доброе сердце, ни на миг в этом не сомневался, — на этих словах супруга Эльвира Марковна едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, — но я не могу обогреть всех сироток. Насколько я слышал, у Зои Михайловны более-менее неплохой приют, она обещает всех держать, я уже забыл до скольки лет. В общем, пока не окончат учебу.       — Папенька, — Татьяна вздохнула напоказ. — Сиротку зовут Дарья Константиновна Спицына.       Константин Алексеевич на мгновение обмер, потом сразу же встал из-за стола и сказал:       — Таня, надо немедленно ехать за Дашей.       — Папенька, мы приехали вместе, — ответила Татьяна.       — Где Даша? — сразу же спросил мужчина. — Дома?       — Папенька, я пообещала Даше, что если что-то вдруг пойдет не по плану, — Татьяна уточнила, — вы не думайте, я в вас ни на мгновение не сомневалась, просто надо было успокоить бедную девочку, то я вернусь с ней обратно. Даша ждет в бане.       — Танюша, да ты же сама уже мать, как можно было оставлять бедную девочку на холоде! — воскликнул Константин Алексеевич и немедленно отправился на улицу.       Даже со стороны было слышно, как возле входа Константин Алексеевич успокаивает Дашу.       «Переиграла, — подумала Эльвира Марковна. — Что одна, что вторая. Да вторая, небось, и вправду хотела устроиться на работу, небось, еще не додумалась до таких многоходовок».       После возвращения супруга обратно за стол, Эльвира Марковна недолго посидела, буквально из вежливости, а потом ушла к себе. Константин Алексеевич еще долго о чем-то беседовал с дочерью, по-видимому, уже справлялся о семейной жизни, а потом поднялся наверх.       — Эльвира… — начал он.       — Да, Константин, я не отношусь к ним так же, как к своим детям или к Зоеньке, — сразу же сказала женщина. — Но руку я на них поднимаю куда реже, чем в свое время на того же самого своего родного сына, рожденного в законном браке, Владимира Герхардовича.       — Эльвира, но ведь девочкам, да той же Даше особенно, хочется поверить, что она тоже чья-то дочь, а не то, как о себе и своей матери отзывается, — ответил Константин Алексеевич.       Ближе к ночи Эльвира Марковна решила спуститься к девочкам.       — Мадемуазель Дарья, — сказала женщина. — Так уж и быть, я не буду наказывать вас за побег, хотя стоило бы. Делаю это исключительно для того, чтобы вы попробовали отложить эти слова в вашей, скажем так, не самой умной голове, что если вдруг вас еще раз черти унесут куда-то, вы всегда могли самостоятельно вернуться обратно в дом, зная, что не будете лежать вся избитая в кладовке, прямо как в приюте. Не уверена, что вы сделаете выводы, но мало ли, а вдруг, как говорится.       — А почему мадемуазель? — спросила Даша.       — С того же, с чего я мадам, — ответила Эльвира Марковна.       — Но я же вам и вправду нахуй не нужна, зачем называть мамой? — продолжила Даша. — Мы в гимназии читали стихи господина Некрасова — как он добрыми словами пишет про мать! Зачем портить это слово?       — Ты напрашиваешься, — сказала Эльвира Марковна. — Напрашиваешься на то, чтобы получить то, чего заслуживаешь. Но я попробую еще раз показать тебе пример христианского милосердия и дать время переосмыслить все.       — Делайте, что хотите, — махнула рукой Даша. — Сколько раз били в приюте — потерплю и здесь.       Эльвира Марковна поднялась к себе. В какой-то степени Дашу было жаль, с другой стороны, подобное излишне вольное поведение виделось вполне логичным продолжением ее отказа от рукоприкладства.       «Может, она одумается?» — с некоторой надеждой решила женщина.       Однако на следующий день извинений не было. Ни искренних, как извинялся бы Владимир, ни натянутых, как это сделала бы Татьяна, возможно, по указке отца.       «Вот так и забирай их домой, — подумала женщина. — Это Людочка не такая, Людочка совсем другая. По ней видно, что она домашняя. А бездомную собаку сколько не корми, все равно на улицу будет смотреть».       О том, что нынче дом охраняет ранее бездомный Фидо, тоже на зарубежный манер, как это нередко и бывало, Эльвира Марковна не подумала.