Призрение без презрения

      Скандал не заставил себя долго ждать. Мадемуазель Ольга Асадчая, возмущенная тем, что родители заставляют ее вести себя прилично, а некая барышня, по-видимому, выпускница, пришла и начала агитировать прямо в стенах гимназии, в резкой форме пересказывала все услышанное родителям:       — Папа, как я — так уже шестиклассница, уже взрослая, уже негоже голубей шугать и гоняться за ними, а эта барышня говорит такое, за что из министерских гимназий отчисляют, а начальница еще и хвалит ее, будто все так и надо!       — И кто же это был? — спросил Николай Алексеевич.       — Начальница назвала ее мадам Филатовой, но я помню, что видела ее в гимназии, просто не могу вспомнить имя, — ответила Ольга.       — На лучшее надо ориентироваться, а не на худшее, — сказал мужчина, но, окончив обед, решил переговорить с Зоей.       Зоя совершенно не ожидала увидеть гостей, да еще и так быстро, буквально в этот же день. То, что господин Асадчий пришел не для того, чтобы похвалить ее, иначе зачем бы пришел прямо домой, было понятно с первого же взгляда.       — Вас не посещали мысли, Зоя Михайловна, что вы многовато о себе возомнили? — спросил он.       — О чем идет речь? — переспросила Зоя, прекрасно понимая, что именно не понравилось гостю.       — Об агитации в стенах гимназии, — ответил мужчина. — Забавно будет, если я лет десять назад вас почти что оправдал, а сегодня донесу.       — А почему же на меня, а не на мадам… — Зоя снова забыла, как звать Глашу по новой фамилии.       — Потому что, судя по тому, что произошло, организатором были вы, — произнес господин Асадчий. — А Аглая Дмитриевна была исполнителем. Именно так это виделось со стороны.       Зое стало плохо. На лице сразу же выступил пот, самые жуткие мысли полезли в голову. А с учетом того, что самый последний приговор от Асадчего был на пять месяцев ареста, вариант, в котором бы через несколько часов к ней пришли представители жандармерии, казался не таким уж и абсурдным.       — Вы полагаете, что я должна была донести на госпожу Гусельникову? — спросила Зоя, уже во второй раз вытирая холодный пот с лица.       — А я не должен ничего полагать — не начальник гимназии, — ответил Николай Алексеевич. — А если по большому секрету рассказать господину Филатову, что вы, Зоя Михайловна, назвали незаконнорожденную дочь его фамилией, кто знает, что придет в голову Дмитрию Геннадьевичу?       — Не смогли в семнадцать лет приговорить к каторге — решили отправить туда в двадцать восемь? — не выдержала Зоя.       — Интересно бы знать, вы хоть осознаете, насколько считаетесь закоренелой преступницей? — спросил мужчина. — Да даже не связываться с Уложением, рассказать в жандармерии, что вы устроили — да сошлют вас административным порядком!       — Что вы от меня хотите? — спросила Зоя, неожиданно для себя поняв, что если бы ее планировалось осудить или просто сослать, то никакие бы морали не читались, по крайней мере, до задержания.       — Хочу, чтобы вы прекратили думать, что замужество за прокурором и брат-жандарм дают вам неприкосновенность, — произнес Николай Алексеевич. — Да когда вы были замужем за Владимиром Герхардовичем, и то были осторожнее, и большего боялись! Хотя уж Владимир Герхардович должен был вам рассказывать, что может и должно быть за ваши идеи. А Александр Васильевич, по-видимому, жалеет вас, причем зря. Не говорит, что бывает за ваши прегрешения.       Зоя от всей души надеялась, что на этом разговоре все закончится. Однако по виду супруга, который пришел домой более чем не в духе, было понятно, что она ошибалась.       — Зоя Михайловна, — произнес мужчина. — Такова жизнь, что за ваши грехи ругают не вас, а меня.       — Меня, Саша, тоже обругали, — ответила Зоя.       — Если вы имеете ко мне хоть каплю уважения, то в выходные не ступите ногой за пределы дома, — сказал Александр Васильевич. — Обратите внимание, Зоя Михайловна: под домашний арест не сажаю, мы с вами об этом уже разговаривали.       — А что, — Зоя рассмеялась. — Идите на выходных к родителям, говорите, что посадили бессовестную жену под домашний арест. Папенька вам посочувствует, думаю, нальет рюмочку наливки, чтобы сгладить впечатление от невоспитанной дочери, посоветует воспитывать получше, а не топтаться вокруг полумер. Маменька — ну я не знаю, смотря что расскажете. Может, тоже будет вам сочувствовать, а не мне. А я в это время посижу дома, отдохну, почитаю хорошую книжку, может, винца открою. В общем, скучать не буду. Не в кладовке же вы меня запираете!       — Да знаете, Зоя Михайловна, и в кладовке посидеть вам было бы не лишним, — ответил мужчина. — Но обойдемся уже без этого.       — И на том спасибо, — чуть возмутилась Зоя.       Александр Васильевич скромно умолчал о том, что господин Асадчий не просто высказал ему в достаточно грубой форме о ситуации с Зоей — это произошло при свидетелях.       — Александр Васильевич, позвольте вас на пару минут, — произнес Николай Алексеевич. — Нужно переговорить.       Александр Васильевич, стоявший в коридоре и разговаривавший с Романом Генрихович, чуть отошел в сторону.       — Вам, Александр Васильевич, необходимо заняться своей прямой обязанностью — воспитанием супруги, причем как можно быстрее, — сказал господин Асадчий. — Ваша супруга, возможно, в своих благородных порывах не губить честь или остатки чести одной девицы, вернее, уже женщины, губит вашу честь. Но что она делает? Она, по сути, выставляет себя организатором по 268-й, за оскорбление Государя! Хотя понятное же дело, что просто покрывает злодеяния этой девицы!       Выслушав полную версию о возмутительном поведении Зои, Александр Васильевич услышал шокирующие слова:       — Александр Васильевич, первый муж Зою Михайловну хотя бы в узде держал, пугая всеми ужасами жандармерии, а вы любите супругу, балуете ее, жалеете и этим губите. Не хотите пугать ужасами жандармерии — воспитайте в патриархальных традициях, чтобы не забывала, что мужа надо слушаться и муж может быть возмущен таким бессовестным поведением своей жены!       Роман Генрихович, стоя в некотором отдалении, дождался, чтобы Николай Алексеевич ушел, а потом подошел к Александру Васильевичу.       — Зоя Михайловна опять что-то натворила? — поинтересовался он.       — Да, — ответил мужчина. — Воспитанницы творят черт знает что, она их покрывает, а виноватой, не приведи господь, будет она, не воспитанницы.       — Ну так выскажите ей свое недовольство, — сказал Роман Генрихович. — Пусть вспомнит, что есть и требования общества, и нормы закона. Поругайте ее, в конце концов!       — Да все я скажу, — несколько возмущенно произнес Александр Васильевич. — Вот только уже не девочка четырнадцати лет, и думать головой стоит!       Александр Васильевич посмотрел на супругу и сказал:       — Вы, Зоя Михайловна, не забывайте, что живете не в республике и многие, очень многие могут быть возмущены вашими высказываниями. Осторожнее надо быть, пусть даже в вашем относительно либеральном мирочке. Вы бы еще за ворота гимназии с Гусельниковой вышли и начали царя всячески поносить!       — Надо будет — и выйдем, — выругалась Зоя.