Призрение без презрения

      Ответ Анечки на следующее утро был более чем ожидаемый: она недостойна, чтобы начать службу прямо сейчас и вообще, ей надо учиться и достойно подготовиться к экзаменам.       Варвара, узнав об этом, чуть опешила: как можно предлагать гимназистке выпускного класса такую должность, и сказала Зое:       — Зоя Михайловна, быть может, мне поискать желающую среди знакомых?       — Буду благодарна, — ответила Зоя. — Но, сами понимаете, нелегко найти кого-то на заведомо столь малый срок.       — И все же, нужно искать — вдруг получится? — уточнила Варвара.       Накануне первого марта Зоя навестила могилку Анатолия Георгиевича. Некоторое время постояла возле уже осевшего холмика, посмотрела на крест, положила на могилку прошлогодние вербы — для цветов был не сезон…       — А я, Анатолий Георгиевич, предала идею и вышла замуж за прокурора, — произнесла Зоя. — И не жалею. Зато жива, здорова, с детьми. Хозяйка мануфактуры, начальница гимназии, учредительница приюта…       О том, что происходит в приюте, Зоя интересовалась мало. Деньги, в основном, тратились благотворителей, дети были еще слишком маленькими, чтобы как-либо заниматься их нравственным воспитанием. Решив, что можно для успокоения души прямо сейчас прийти с неожиданной проверкой, молодая женщина направилась на могилу Владимира.       — А у вас, Владимир Герхардович, даже могилы нет, только крест стоит, — вздохнула Зоя. — Но, если так разобраться, кому это надо? Это османские султаны, как я читала, переживали на эту тему, возмущаясь, допускали слова, вроде, «у тебя даже могилы не будет». А какая разница, условно говоря, где будет находиться бренное тело до Второго пришествия: в ухоженной могиле или на помойке? Эх, Саша, сука ты, что у Володечки даже достойной могилы нет… Так бы ты, Володя, сказал?       Зоя вздохнула, положила возле креста еще одну маленькую связку верб, немного постояла, отправилась обратно в город.       На пустынной дороге, да еще и зимой, было чуть жутко. Вспоминая, как они с Асей не раз гуляли этой же дорогой, но практически не боялись, Зоя подумала:        «А на кладбище так хорошо, так спокойно было — даже удивительно».       Приход Зои в приют вызвал немалое удивление у воспитательницы.       — Что-то произошло, Зоя Михайловна? — спросила она.       — Нет, — ответила молодая женщина. — Просто хочу посмотреть, как живут дети.       На самих детей особенного смысла смотреть не было — понятно же, что в таком возрасте и испачкаются двадцать раз, и будут неумытыми, и растрепаются, даже если их с утра причесывали… Однако все воспитанницы были пристойно одетыми, если и чуть растрепанными, так явно не с колтунами пятидневной давности, постельное белье в кроватках тоже было чистым — Зоя наугад проверила одну из них.       — Что обедали? — спросила Зоя.       — Щи, — ответила воспитательница. — Хотите — гляньте в кастрюлю, там еще осталось.       В глубине души чуть возмущаясь, что воспитанниц кормят щами, а мясное блюдо не готовят, молодая женщина открыла кастрюлю и, судя по бульону, поняла, что он был мясным, да и какие-то остатки мяса в супе плавали.       — На ужин что будет? — продолжила Зоя.       — Пшенка, — сказала воспитательница.       Вдруг вспомнив свое пребывание в тюрьме, Зоя сперва застыла, а потом села на ближайшую табуретку.       — Что с вами, Зоя Михайловна? — спросила женщина.       — Как в тюрьме их кормят… — прошептала Зоя. — Как в тюрьме!       — Зоя Михайловна, — сказала воспитательница. — Вряд ли вас кто пустит в «настоящий», если можно так выразиться, приют на кухню, но не будет там никакого супа с мясом. И серого хлеба тоже не будет. А здесь, как вы и говорили, черного с серым примерно поровну. И ситный иногда. Кто когда кормил сирот ситным хлебом?       — А завтра что будет из еды? — продолжила Зоя.       — Утром творог, в обед борщ, вечером ячневая каша, — ответила воспитательница.       — Поменять утром творог на кашу — и точно, как в тюрьме будет, — вздохнула Зоя.       — Зоя Михайловна, что не так? — спросила воспитательница.       — Да все не так ровно с того момента, как я предала идею и не пожелала поехать страдать за счастье народа на каторгу! — воскликнула Зоя. — В гимназии ращу тех, кто царя искренне любит, стыдно сказать такое вслух, сирот не могу накормить так, как свои дети едят!       — Так чем же кормить их завтра? — воспитательница пропустила мимо ушей слова о каторге.       — Пряники по воскресеньям давать, — ответила Зоя. — По средам, не знаю, по другим дням яблоки, хотя бы раз в неделю! В еще какой-нибудь день булки сдобные, сладкие!       — Зоя Михайловна, вы распишите все и будет сделано, — произнесла воспитательница.       — Распишу, обязательно распишу, — вздохнула Зоя.       Повеселеть даже до вечера не удалось. Александр Васильевич, вернувшись домой, заметил, что Зоя немало огорчена.       — Что случилось, Зоенька? — спросил мужчина.       — Первое марта завтра, — ответила Зоя. — Печальный день нашей истории.       — По почившему в бозе государю плачешь? — Александр Васильевич решил развеселить супругу.       — Разумеется, гореть ему в аду, поджариваемому на костре на решетке от забора, — Зоя процитировала Владимира, и рассмеялась. — А черти будут его вилами переворачивать с бока на бок, ворочать, чтобы хорошенько прожарился.       — Ты смотри, воспитанницам своим так не скажи, — тоже засмеялся Александр Васильевич и поцеловал супругу.