Призрение без презрения

      К «фельдшерице, прием по договоренности» не то, что не выстроились толпы страждущих — не было даже тех, кто заглянул спросить, когда же принимает эта самая фельдшерица. После замены объявления на другое, в котором были уточнены часы работы и все равно осталась фраза про договоренность, все равно никто даже не заглянул.       — Глаша, так это не так делается, — ответил Никита. — Ты кого-то приняла, больной остался доволен, а ты ему и говоришь, мол, милый человек, а еще я принимаю по такому-то адресу, надо будет — заглядывайте. Может, и придет, когда будет надо.       — Печально все это, — вздохнула Глаша. — Так ждать можно и годами.       — Так у тебя все равно больница есть, — уточнил Никита. — Или хочется уйти?       — Пока всему не научусь, уходить не стоит, — ответила Глаша.       Но буквально через несколько дней Глаша все же немного изменила текст объявления снова. Слово «фельдшерица» было заменено на «врач (женщина)».       — Ты бы еще прямым текстом написала что-нибудь, вроде: «Врач (женщина). Как бабка, только с мед.образованием», — пошутила Машунька.       Глаша чуть разволновалась.       — Ты еще сейчас скажи, что именно так и написала, да потом испугалась и сняла, — почувствовала неладное Машунька.       — Нет, это была всего лишь одна из мыслей, — ответила Глаша.       О том, что на подпольных абортах можно если не озолотиться, то как минимум заработать себе на кусок хлеба с маслом и сыром, девушка прекрасно понимала. Но заниматься подобным в домашних условиях, без возможности, если вдруг что-то пойдет не так, позвать на помощь, да без той же сопроводительной документации, как ее уже научили, было страшновато.       — Хирургией надо не дома заниматься, — сказала Машунька и Глаша, в целом, была с этим полностью согласна.       Была идея включить в объявление и Якова и вообще, дать возможность и ему вести прием. Но мысль, что Яков может перетягивать на себя бо́льшую часть пациентов намекнула Глаше, что таким лучше не заниматься, а если Яков захочет чего-то подобного, он может повесить объявление сам в другом месте.       Филатов был немало огорчен. Он умудрился раскрыть несколько достаточно непростых дел, но начальство всего лишь похвалило его, не возвращая окончательно звание.       — Ты только представь! — обратился мужчина к Николаю. — Как меня решили похвалить! Мол, молодец вы, Дмитрий Геннадьевич, что уломали эту идиотку на примирение. Мол, доказали службой, что не дурак, прощаем вам это досадное недоразумение. И ведь не эту идиотку они назвали досадным недоразумением, а мое поведение!       Филатов вздохнул. Еще была другая ситуация, но о ней, ввиду ее необычайной досадности, говорить и во́все не хотелось.       — Гусельникова-младшая занимается незаконной врачебной деятельностью, — сказал Филатов начальству: в полицию идти не хотелось, так как подобное им было бы малоинтересно, а вот попробовать провести дело через жандармерию хотелось. — Повесила объявление, в котором назвала себя врачом.       — Господин капитан, отставить, — произнес начальник. — И без всяких возможных «почему». Отставить и все. Довольно, успокойтесь.       — А как же статья 1078? — спросил Филатов. — За деньги же занимается.       — Женщина не может окончить университет, женщина не может стать врачом, — ответил начальник. — Поэтому какая врачебная деятельность? И кто там она, какие курсы окончила? Акушерские?       — Фельдшерские, — нехотя сказал Филатов.       — Один черт, — произнес начальник. — Курсы есть, вести деятельность вправе. Успокойтесь, Дмитрий Геннадьевич, довольно.       Эльвира Марковна зашла в лавку. Хотелось как-то поощрить Люду за успехи, хотя, положа руку на сердце, женщина понимала, что за подобные «успехи» что Владимир, что сама Люда-первая скорее были бы оставлены без вкусностей и отправлены учиться, чтобы больше не получать тройки.       Небольшой кулек карамели — баловать дочь шоколадными конфетами за тройки казалось чем-то донельзя направильным, сдобные баранки…       «А тем двоим-то тоже надо, — нехотя подумала Эльвира Марковна. — Одна понимает, что ’’в люди’’ пошла, а вторая-то не понимает…»       Посетовав на то, что для того, чтобы воровать или трудиться на мануфактуре, как это было раньше, они взрослые, а для того, чтобы понять и принять очевидное — еще дети, да еще и супруг не раз называл Дашу и Олю детьми, Эльвира Марковна решила купить карамели и другим воспитанницам.       — Людочка, — придя домой, произнесла Эльвира Марковна. — Елизавета Васильевна тобой, в целом, довольна. Так что бери конфеты. Только я еще раз напоминаю, что по-хорошему надо учиться не просто без двоек, но и еще без троек, попробуй и это воплотить в жизнь.       — Молчать, — Оля, наблюдавшая за этой картиной, ткнула кулаком в лопатку Дашу. — Наскучалась по тому, что мать в приюте била за все подряд, по поводу и без повода — здесь хочешь? Так я не хочу. Так что молчать.       — Оля, Даша, — Эльвира Марковна подошла к остальным воспитанницам. — В целом, вы неплохо учитесь, так что тоже порадуйте себя.       — Спасибо, — достаточно коротко ответила Оля и увидела, как Даша бросилась на шею Эльвире Марковне.       — Мама, дорогая, милая, спасибо вам! — обняла Эльвиру Марковну Даша. — Спасибо вам, мама! Спасибо!       Эльвира Марковна честно вытерпела молча, пока ее целовали в щеку, после чего, явно смущенная пошла в свою комнату.       «Бедная девочка, — подумала Эльвира Марковна. — Так по человеческому отношению наскучаться, что вот так на шею бросаться… Может, и вправду уже пожалеть человека, пусть думает, что в семью попал?»       Женщина тяжело вздохнула и решила заняться своими делами.