Призрение без презрения

      Увидев, что Глаша пришла вся в слезах, Машунька с некоторой тревогой спросила дочь:       — Что произошло?       — Прокурор на примирении настоял, — ответила Глаша.       — И плевать, — Машунька не особенно понимала, зачем вот так упорствовать и стоять до конца. — Хотя не хотела бы — стояла бы на своем.       — Они меня буквально заставили это примирение подписать! — Глаша разрыдалась. Не успела Машунька возмутиться, что за Филатова стоит столько много народу, как девушка добавила. — Филатов так и сказал, мол, не будет примирения — в ссылку поедешь.       — В суде так сказал? — Машунька опешила.       — Да, — сказала Глаша.       — При свидетелях! — Машунька уже не на шутку разозлилась.       — Да, при свидетелях! — Глаша опять заплакала. — Только я его перед этим при тех же свидетелях обматерила.       — За каким чертом! — не выдержала Машунька. — Глаша, зачем? А уперся бы он, пошел на принцип — и не окончилось бы дело просто примирением! Ему там, не знаю, месяц домашнего ареста, тебя в ссылку.       — Ну давай еще, распусти руки! — воскликнула Глаша. — Коли совсем делать нечего!       — И опять все будут обсуждать не то, какой Филатов бессовестный, а то, как он великодушно уже в который раз простил свою беспутную недодочь, — сказала Машунька. — Да лучше бы ты просто на суд не ходила, соврав, что больная!       На фоне все равно плохого настроения Никите сегодня был не просто дозволен, но даже предложен первый вариант близости.       «Все равно надо постоянно везде терпеть, смиряться, так пусть ему хотя бы приятно будет», — думала Глаша.       Однако сегодня, когда проникновение еще не было полным, казалось, что-то было даже приятным.       — Никита, вот как сегодня было в самом начале — так можно как-нибудь еще попробовать, — подумав, сказала Глаша. — Неплохой вариант, надо бы где-нибудь записать.       В этой шутке шутки была только доля. Да, записывать Глаша бы не стала, но, казалось бы, традиционный вариант начала близости можно было чуть видоизменить, чтобы получился еще один вариант, но приятный.       «А что, вариантов должно быть много, чтобы всем было хорошо», — подумала Глаша.       Вопрос с той самой бутылочкой снотворного, которым занималась жандармерия, был исчерпан, ничего нового тоже не возникало. Окончательно расслабившись, Глаша предпочла забыть Филатова и заняться совершенствованием в профессии.       Благодаря Семену, Глаша уже более-менее неплохо ассистировала во время операций. Однажды услышав в ответ на робкую попытку предложить просто подавать инструменты, что не стоит пробовать себя в качестве медсестры — все ее и запомнят на этом месте, Глаша держала крючки, иногда зашивала. В основном, под комментарии и подсказки Семена.       Сегодня ее позвал с собой Константин Викторович. На очень простую операцию, которую можно было, в целом, сделать и без ассистента, больше ради того, чтобы своими глазами посмотреть, «действительно ли баба может быть хирургом или все это враки».       Глаша немало волновалась. За пациента, в целом, не переживала — Константин Викторович явно бы помешал ей сделать заведомо неверную манипуляцию, больше переживала, что что-то забудет, попытается сделать не так, а потом вся больница узнает, какая она дурная.       — Аглая Дмитриевна, вполне недурственно, — сказал Константин Викторович и, в нарушение всех правил этикета, протянул Глаше руку для рукопожатия.       Глаша чуть обомлела, а мужчина продолжил:       — Наберетесь опыта — и сами оперировать сможете. Вот только так волноваться было не надо.       — Благодарю, — Глаша улыбнулась.       — А первый опыт был когда, позвольте спросить? — поинтересовался Константин Викторович.       — Зашивала женщину в деревне после ножевого ранения, — ответила Глаша.       — В одиночку, без советчиков, — утвердительно произнес Константин Викторович. — Что же тут можно сказать? Это прекрасно! Прекрасно, что вы смогли сориенироваться в явно неподобающей обстановке. Позвольте спросить, а куда вы эту женщину клали?       — На кушетку, — честно ответила Глаша. — А парень, там еще парень был, который себе косой руку снес, его зашивала сидя, он положил руку на тумбочку.       — Тогда после такой подготовки, в которой у вас не было, по сути, ничего, переживать в условиях больницы уж точно не стоило, — сказал Константин Викторович. — В любом случае желаю вам только добра и успехов в выбранном деле!       Глаша вернулась в ординаторскую, легла на диван, задумалась…       «А если и сейчас как тогда, в деревне, — подумала девушка. — В больнице набираться опыта, а деньги можно и так зарабатывать».       Вернувшись домой, Машунька увидела объявление, наклеенное на внутреннюю поверхность стекла: «Фельдшерица. Прием по договоренности».       — Хочешь, как в деревне и как тогда, в Крыму? — спросила женщина.       Глаша чуть покраснела, ведь Крым у нее больше ассоциировался с «одной девочкой», а она теперь замужняя дама, которой такое не положено, хоть Никита и утверждал пару раз обратное, и ответила:       — А почему бы и нет? — спросила Глаша. — Надо набирать тех, кто будет ко мне ходить в будущем, прямо сейчас.       — Да я и не против, — ответила Машунька. — Только не перегружай себя.       — Хорошо, — улыбнулась девушка.