Призрение без презрения

      Нельзя было сказать, что Глаша ждала, что Филатов придет к ней снова, чтобы еще раз предложить примирение — этому варианту развития событий девушка бы немало удивилась, однако информация, что ее вызывают в суд, донельзя шокировала Глашу. Особой радости не добавлял тот факт, что прокурором был Александр Васильевич, который уже был прокурором на том процессе, где ее признали виновной.       — Аглая Дмитриевна, — начал Ягодин. — Расскажите об обстоятельствах произошедшего.       Чувствуя, будто это она подсудимая, причем по политическому делу, следовательно, Ягодин будет к ней предвзят, Глаша немало разволновалась и спросила:       — Начать с предыстории?       — Кратко, — ответил Ягодин.       — Если кратко, то меня вызвали к матери господина Филатова, — начала Глаша.       — Заметь — язык не поворачивается назвать бабушкой и правильно, — как будто никому сказал Филатов.       — Я оказала ей помощь, после чего господин Филатов пишет на меня какую-то идиотскую жалобу, а потом, вечером, сперва лично говорит, что мое счастье, как он сказал, «что мать довольна», а потом… — Глаша остановилась, ведь пересказывать дальнейшее было жутко, а повторять свои показания, данные в полиции, в присутствии Филатова было страшно.       — Говори, говори, — сказал Филатов. — Чего молчишь?       — Потом господин Филатов один раз меня ударил, второй удар я перехватила, а потом он толкнул меня в грудь, начал избивать ногами… — дальше Глаша шла как по нотам.       — Что произошло между словами о довольной матери и первым ударом? — спросил Филатов.       — Ничего, — усиленно стараясь держать себя в руках, ответила Глаша.       Во время уже своего допроса Филатов тоже не стал ограничиваться голой правдой:       — Я действительно сказал этой женщине, что ее счастье, что Елизавета Георгиевна довольна. Потому что что я могу ждать от недоученной девицы, которую мне почему-то посмели прислать вместо врача? В ответ она сперва спросила меня, что было бы, как она сказала, найду ли я для нее висячок на двадцать лет каторги. Я ответил, что таким не занимаюсь, но если проверить ее деятельность, явно можно найти многое. После чего эта женщина ответила, что она просто отравит меня и всю мою семью.       — Брешет как собака! — воскликнула Глаша.       — Гусельникова, держите себя в руках, — по-видимому, Ягодин был на стороне Филатова.       — Да, после этих слов я не сдержался и, не буду скрывать, позволил себе лишнее, — произнес Филатов. — Но ни в одном законе не сказано, что родителям запрещено воспитывать своих детей, когда они уже станут взрослыми. Да, эта женщина уже замужем, но я посчитал своим нравственным долгом перед Отечеством ее воспитать.       — Дмитрий Геннадьевич, вы бы уже определились, о ком идет речь, говорите одинаково, — сказал Ягодин. — Кто потерпевшая? «Эта женщина» или «дочь»?       Филатов растерялся. Оба варианта были одинаково мерзки: за «эту женщину» его и вправду могли признать виновным, назвать «эту мразь» дочерью не поворачивался язык.       — Кто я такой, чтобы оспаривать решение суда? — ответил Филатов. — В решении суда, к моему огромному сожалению, сказано, что эту женщину стоит называть дочерью. Как законопослушный подданный Империи я был вынужден подчиниться той бумаге, которая вступила в законную силу.       Александр Васильевич, чувствуя, к чему идет дело, на всякий случай спросил:       — Дмитрий Геннадьевич, не желаете ли вы пойти на примирение с потерпевшей? Раз речь идет о полуродственных узах, возможно, потерпевшая пойдет вам навстречу.       — Александр Васильевич, — Филатов умышленно не стал говорить «господин прокурор», чтобы подчеркнуть, что почти что равен ему по статусу. — Предположу, что этот вопрос стоит задать потерпевшей. Она, помнится, была против примирения.       — Аглая Б… — на слове «Богдановна» Александр Васильевич спешно замолчал, а Глаша, вставая, ответила, не дожидаясь вопроса:       — Это было не избиение, это был вред здоровью. Нет, я никогда не прощу этого мужчину.       Филатов буквально позеленел. Ведь говоря про «эту женщину» он подчеркивал изначально недворянское происхождение Глаши, а теперь она посмела назвать его каким-то мужиком!       «Ну и дура, надо было хоть запросить денег, его легко могут оправдать», — явно читалось во взгляде Александра Васильевича.       — Статья 1962 здесь ни при чем, — уже говорил Филатов. — Во-первых, не доказано, была ли потеря беременности, во-вторых, речь в сей статье идет о преждевременных родах, которых уже точно не было. Кроме того, статья 1967 говорит, что если кто случайно, без намерения, нанесет вред здоровью, то это не подлежит никакому наказанию.       Глаша, казалось, перестала хоть что-то понимать. Все вывернули в то, что Филатов не хотел, что все так должно получиться. Александр Васильевич уже просил признать Филатова виновным и приговорить к неделе ареста, а Глаша, чувствуя, что все сведется к штрафу и даже не предполагая, что статья предусматривает и выговор от суда, подошла к Филатову и плюнула ему в лицо.       Филатов, чувствуя, что если он сдержится, все будет в его пользу, сказал:       — Как видите, моя недоработка, что недовоспитал. Надеюсь, в тюрьме это смогут сделать вместо меня.       — Аглая! — не выдержал Александр Васильевич. — Без протокола. Идиотка, других слов нет!       — Гусельникова! — объявив перерыв, произнес Ягодин. — Дмитрий Геннадьевич, не стоит лезть в бутылку, оформляйте примирение.       — Уже давно не Гусельникова, — не выдержала Глаша.       — Да хоть черт с рогами, хоть дьявол без рогов! — выругался Филатов. — Или сейчас подписываем примирение без денег вообще, или я даю слово, что сделаю все, чтобы тебя сослали в Сибирь по 2011-й. И не докажет твоя адвокатесса, что это был не отец.       — Согласна на сто рублей и то, переступая через себя, — ответила Глаша.       — Ты идиотка, — произнес Филатов. — Да дура твоя мать, что к бабке вовремя не сходила! Одной проблемой было бы меньше!       — Дмитрий Геннадьевич, поспокойнее, — вмешался Ягодин.       — Ты чем слушала? — продолжил Филатов. — Прокурор просит неделю ареста! Суд три дня даст! Да плевать, даст суд неделю — это три рубля пятьдесят копеек штрафа. А можно просто дома посидеть и отдохнуть от всяких идиоток! Какая сотня?       — Чтобы тебя, хуя бычьего, коня-осеменителя из этой ебаной жандармерии к ебаной матери не выперли! — выругалась Глаша.       — Ваша честь, это не я один слышу, — сразу же сориентировался Филатов.       — Аглая, — не выдержал Александр Васильевич. — Вы так можете опоздать подписать примирение.       Понимая, что все и без того вывернулось не в ее пользу, Глаша замолчала и едва заметно кивнула.       Филатов, подписав примирение, довольный вышел из зала судебного заседания. Подождал Глашу на крыльце суда, сказал:       — Да, сбросить бы тебя отсюда не мешало бы. Но я не буду. Это можно натянуть на вред здоровью. А воспитать я вправе. Пощечина — это тоже воспитание.       Глаша почувствовала, что ее прижали к стене, раздался один удар, второй, третий, четвертый…       — Не забудь рассказать матери, чтобы она тебя отодрала до полусмерти, — напоследок сказал Филатов. — Мозги куриные. Нет, это будет оскорбление куриц, если сказать, что у них твои мозги. И да, спасибо любимая доченька, что ты, ебнутая на всю голову, избавила меня от обвинительного приговора, хоть и с тремя днями ареста или выговором. В следующий раз изобью тебя — не забудь повторить все то же самое и ты, не я, виноватой останешься!       Глаша остановилась. Мысль, что все пошло слишком не так, пугала и убивала.       «Зря, — подумала Глаша. — Но жаль, что не сдержалась. Так бы хоть его из жандармерии выперли, а так…»       Осознать, что Филатова не выгнали из жандармерии по ее вине, было жутко. Разрыдавшись в голос, Глаша направилась домой.