Призрение без презрения

      На следующий день, придя в больницу, Глаша узнала шокирующую новость: уже жандармерия озадачилась вопросом присвоения бутылочки со снотворным.       — Семен! — найти врача удалось быстро. — Пиши историю болезни, как Гусельникова помирает от черепно-мозговой травмы.       Не успел Семен понять, что от него хотят, как Глаша продолжила:       — Гусельникова проблевала всю ночь, голова болит, сознание спутанное. Со вчерашнего дня лежит в больнице, будет лежать там еще очень-очень долго. Трещина в двух ребрах, нет, трещина в двух ребрах и еще два сломаны, одно из них легкое проткнуло…       — Глаша, наговаривать — так хотя бы реалистичное, — произнес Семен.       — Реалистичное… — Глаша задумалась. — Хорошо. Пусть будет так: Гусельникова со вчерашнего дня в больнице, проблевала всю ночь, было сильное кровотечение, по-видимому, выкидыш…       — Про детей нехорошо, но зато правдоподобно, — сказал Семен. — Уверена, что не беременна? А то по-идиотски получится: сегодня якобы выкидыш, через полгода родится ребенок.       Глашу как будто облили ведром холодной воды.       — Твою же… — прошептала девушка.       — Что, угадал? — Семен почти не удивился. — Так что ты хочешь, Глаша, замужем же.       — Нет, — девушка махнула рукой. — Совсем забыла о мануфактуре, сперва покупали, потом как-то не до того стало…       Глаша в ужасе задумалась, а потом, что-то посчитав, сказала:       — Вроде, нет. Вроде, не должно… Кошмар, какие, к чертовой матери, дети! У нас Париж летом! Мне еще не время, я не доучилась!       Девушка, явно огорчившись, села на кушетку и произнесла:       — Про кровь все равно пиши. Даже если не повезло, если сами, дураки, виноваты, и такое может быть. Он избил, потом покровило, но не ушло. А акушерка такая же дура, как я и, безграмотная, половины не увидела.       — Самокритично, Глаша, — Семен был удивлен, слыша, что собеседница считает свои знания неидеальными.       — Мои знания по оперативной хирургии далеки от идеала, а вот в остальном я вполне разбираюсь, — сразу же отреагировала девушка.       — Так подтягивай их, кто мешает? — ответил Семен.       Вызов Филатова в кабинет начальства стал для него полной неожиданностью.       — Дмитрий Геннадьевич, это вообще ни в какие ворота не лезет! — возмущался начальник. — Мне плевать, кого именно вы избили, но это была живая душа. Барышня, женщина, кто там она — не столь важно! Но вы только прочитайте!       Филатов бегло пробежался по строчкам:       — Значит, была в больнице, а потом на радостях от избавления от лишнего побежала домой?       — Не юродствуйте, Дмитрий Геннадьевич, — ответил начальник. — Да, сперва прострадала всю ночь, а наутро, когда все окончательно поняла, в ужасе от пережитого отправилась домой. Свидетели есть: и сторож, и медсестры в окно видели.       — Переживания каких-то тупоголовых идиоток не интересуют, — сказал Филатов.       — В ваших интересах прекратить дело до суда, — произнес начальник. — Будет обвинительный приговор, а он будет — пойдете искать иное место службы.       Филатов немало растерялся. Примиряться с Глашей не было ни малейшего желания, терять службу — тем более. Недолго думая, мужчина направился домой к Глаше.       Машунька была в комнате, когда услышала стук в дверь.       — Мария! — позвал Филатов. — Открывай, с твоей поговорить надо.       Машунька, пока что не знающая подробностей, ответила:        — Сейчас.       Женщина направилась в комнату Глаши и сказала:       — К тебе Филатов. Что опять стряслось?       Глаша, сразу же побледнев, спешно начала снимать платье.       — Что опять стряслось? — повторила Машунька.       — Я на него заявление в полицию написала, — ответила девушка.       Пока Машунька приходила в себя от этого известия, Глаша накинула какой-то старый халат, вздохнула, пошла в сени.       — Что надо? — спросила девушка, открывая дверь.       — С меня десять рублей и подписываем примирение в полиции, — произнес Филатов.       — Да я ни за что тебя не прощу, — ответила Глаша. — Сотрясение, потеря единственной женской радости — пусть суд решает, насколько ты виноват.       — Рожа слишком веселая для сотрясения, — сказал Филатов. — И что-то не видно, чтобы ты переживала из-за якобы потери.       — Пошел отсюда, у меня голова болит, — произнесла Глаша и отправилась в комнату.       Машунька с удивлением наблюдала за этим разговором.       — Скажешь своей, чтобы не строила из себя не пойми кого, соглашалась на примирение и что если она будет так строить трагедию после каждой неудавшейся беременности — в здравом уме долго не протянет, — произнес Филатов. — Я пока что еще согласен на примирение, буквально сегодня-завтра. Потом передумаю.       — Вы, Дмитрий Геннадьевич, всю тонкость ситуации не понимаете, — казалось, Машунька кое-что успела сообразить. — Это потерпевшая может ставить сроки, когда согласна на примирение, а не вы. Идите уже отсюда.       Проводив Филатова, Машунька пришла к Глаше.       — И как прикажешь все это понимать? — в сорвавшуюся беременность не верилось.       — Семен написал, что у меня сотрясение, два треснутых ребра, я пролежала в больнице до утра, всю ночь проблевала, — начала Глаша. — Открылось кровотечение, ребенка больше нет.       Видя, что Машунька изумлена, девушка добавила:       — К нему его же методами. Не одному ему документы подделывать.       — Нехорошо, — кое-как собралась с мыслями Машунька.       — А сколько он всего нехорошего за это время сделал? — спросила Глаша. — На выходных дома посижу, чтобы вопросов не было, а с понедельника можно и опять на учебу да в больницу трудиться.       — Они с Софи покушение на убийство простили, — напомнила Машунька.       — Да сколько уже можно! — выругалась Глаша. — Пусть его судят за побои, которые, к слову сказать, были, и гонят взашей из своей богадельни! Побои — это не незаконное сожительство, за такую судимость должны выпереть к чертовой матери!       — И все же я предлагаю тебе подумать, — ответила Машунька.       В понедельник Глашу снова вызвали в полицию для дачи показаний.       — Может, примиритесь? — спросил следователь.       — Нет, никогда его не прощу, — ответила Глаша, вспоминая все побои, которые ей нанес Филатов за это время. — Никогда. Слишком много он натворил, чтобы его прощали.       Следователь решил, что Глаша так говорит по причине расстройства из-за своей первой и сразу же несостоявшейся беременности, а девушка подумала:       «Не прощу его. Сколько раз потом думала, что сейчас помру, сколько раз ни за что судили — пусть и он хотя бы разочек ответил за все это».