Призрение без презрения

      Прочитав ответ из больницы, Филатов, в целом, был доволен.       — Ставлю на то, что она не только бутылку снотворного присвоила, но и еще что-нибудь, только говорить не хотят, — сказал мужчина. — Но то, что ей явно за эти чудеса высказали, не может не радовать.       — Как ставленница в женской гимназии? — спросил Николай.       — Пока что нет новостей, — произнес Филатов. — Думаю, пока что входит в доверие, иначе бы уже призналась, что настолько растяпа, что даже этого не может.       Мужчина усмехнулся и добавил:       — Понятно, что никто не хочет, чтобы выперли из гимназии на седьмом году обучения.       Люси́ пришла в гимназию к Зое в этот же день. Робко вошла в кабинет начальницы, чуть запинаясь, начала разговор с просьбой позволить ей быть вольнослушательницей.       Сперва Зоя растерялась, не зная, что ответить. Потом, видя какую-то робость и боязливость, которая, казалось бы, неуместна — она же ей пока что даже не начальница, а она не двоечница, чтобы переживать, спросила:       — Почему интерес именно к Античности?       — Может, и не к Античности… — Люси́ растерялась еще больше. — Просто, мадам, мне не хватает в нашей гимназии чего-то культурного, скажем так. Я же не в Мариинской учусь, а в министерской…       — Почему не пошли проситься вольнослушательницей в Мариинскую? — продолжила Зоя. — Там же культуру изучают куда больше, чем мы.       — У вас заведение частное, больше надежд, что среди года возьмут вольнослушательницу, — на этот возможный вопрос Филатов надиктовал ответ своей ставленнице. — Плюс хочется какой-то бо́льшей свободы, что ли. Высказывать свое мнение, например.       — Так вы слушать хотите или высказывать свое мнение? — удивилась Зоя. В глубине души все равно что-то слишком смущало, плюс на ум пришла Мария, которую       исключили из министерской гимназии и которая так легко предала ее, Зою.       — Приходите за ответом завтра, нужно посмотреть учебные планы, как и куда, в какой класс вы впишетесь, — сходу придумала Зоя.       Казалось, Люси́ не поняла сомнений Зои. Однако, недолго думая, молодая женщина решила пойти в министерскую гимназию.       Еще несколько лет назад Зоя бы с удивлением посмотрела на того, что посмел бы сказать ей, что она, Зоя, когда-нибудь своими ногами пойдет к инспектрисе их бывшей гимназии. Отправить туда Эльвиру Марковну — не вопрос, но идти самой… Однако Зоя уверенно пришла в гимназию, пришла в нужный кабинет.       — Добрый день, Елена Игнатьевна, — произнесла Зоя.       Елена Игнатьевна с немалым удивлением посмотрела на вошедшую. Это была не «малолетняя мадам Геллер» и даже не «начинающая адвокатесса». И уж тем более не «Зоенька, деточка», как когда-то обращалась в ее присутствии к бывшей невестке Эльвира Марковна. Во взгляде, поведении, подаче себя виделась вполне полноценная начальница гимназии, пусть и крамольной.       — Добрый день, мадам Чернышева, — ответила Елена Игнатьевна. — Какими судьбами, по какому вопросу?       — Охарактеризуйте мне гимназистку выпускного класса Люси́, — сказала Зоя.       — Желает перейти? — спросила женщина. Не дожидаясь ответа, она продолжила. — Учится средне, на тройки и четверки. Поведение пристойное, но была дважды за последний год поймана классной дамой на выходе из кофейни…       Зоя удивленно посмотрела на собеседницу, не понимая, к чему такие детали.       — Зоя Михайловна, напоминаю, что в министерских гимназиях посещение подобных заведений запрещено, — будто ответила на немой вопрос Елена Игнатьевна. — Даже с родителями. Но данная гимназистка была без родителей.       — Возможно, мадемуазель любит литературу, или искусство, или живопись, или музыку? — спросила Зоя.       Сперва не поняв переход мысли, а потом придя к выводу, что собеседница просто пошла дальше, женщина сказала:       — По словесности тройка. Особой любви к литературе не замечено. А к чему этот вопрос, да и другие?       — Мадемуазель желает ходить вольнослушательницей на уроки, посвященные Античности, — ответила Зоя.       — Эта мадемуазель, Зоя Михайловна, не то, что Античность — ни на какие уроки не будет ходить сверх нормы, она бы и эти пропускала, если бы такое потом не каралось, — произнесла Елена Игнатьевна. — У мадемуазели есть любимая отговорка — больная голова, которая болит как раз к концу учебного дня. И, к слову сказать, иногда ей удается уйти под этим предлогом домой.       — Благодарю вас, Елена Игнатьевна, — сказала Зоя. — Значит, мадемуазель — вовремя разоблаченный засланный казачок от господина Филатова.       — Полагаете, Зоя Михайловна, что гимназистка в чем-то виновата перед жандармерией и должна была искупить вину тем, чтобы ходить к вам и доносить им о том, что услышит? — спросила Елена Игнатьевна.       Зоя чуть похолодела от столь прямого повествования и ответила:        — Боюсь, что все именно так.       Вдруг почувствовав, что нужно спросить и на эту тему, молодая женщина произнесла:       — А мадемуазель замечена в крамольных мыслях?       — Были бы вы, Зоя Михайловна, простой гимназисткой, а не той, за которую так долго, почти что год, радела Эльвира Марковна, то вылетели бы вы из гимназии очень и очень скоро, — ответила Елена Игнатьевна. — Поэтому поймете ли вы весь смак вопроса — не знаю. Мадемуазель, скажем так, дает право подозревать себя в ненужном. Но за подозрения не отчисляют. Вот как бы сказать-то… У нее подозрений за все эти годы столько, сколько вы умудрились сделать за первый месяц учебы. Поэтому поймете ли? Вопрос.       Зоя почувствовала себя несколько не в своей тарелке, а Елена Игнатьевна продолжила:       — Была бы мадемуазель не настолько ленивой относительно учебы — я бы поверила, что она хочет пойти в вашу гимназию, чтобы послушать, как в завуалированной форме проезжаются по действующей власти. А так… Может, она и вправду попалась жандармерии и теперь должна отработать свой долг.       — Благодарю за ответ, Елена Игнатьевна, — произнесла Зоя.       — Была рада быть полезной, — сказала Елена Игнатьевна. — А теперь расскажите хоть пару слов об Эльвире Марковне, о муже, о детях…       — У матушки все хорошо, — начала рассказ Зоя, постепенно вспоминая то, что ей стало известно за последнее время.       Еще раз к Зое Люси́ не пришла. Решив, что барышня была огорчена столь сухим приемом, поэтому больше не появляется, Зоя предпочла забыть об этой встрече.       Люси́ пришла к Филатову в донельзя убитом состоянии через два дня. Сразу же увидев, насколько осторожно садится визитерша, мужчина сказал:       — Во всем признавайся и не смей врать. Соврешь — будет еще хуже.       Люси́ ничего не ответила.       — Тогда будешь отвечать на мои вопросы, — начал Филатов. — Кто тебя так отделал?       Сперва не поняв и догадавшись только после повторного вопроса, Люси́ ответила:       — В гимназии нарушили устав за крамолу.       — Уже растрепала, — недовольно сказал Филатов. — И что, до сих пор гимназистка?       — До первого замечания, — произнесла Люси́.       — Уже чувствую, что ненадолго, но уже не моя забота, — ответил мужчина. — Почему до сих пор не в деревне замужем?       Люси́ чуть растерялась, а Филатов продолжил:        — Рассказывай, как сходила в гимназию к Геллер. К Чернышевой, то есть, черт бы ее побрал.       — Пришла, попросилась быть вольнослушательницей, — начала Люси́. — Начальница сказала, что подумает. А потом буквально назавтра я пришла в свою гимназию, меня вызвали к инспектрисе и выпороли за крамолу.       — Не такая уж и дура, как полагал, — сам себе сказал Филатов, а потом обратился к Люси́. — А дома что?       — А дома отец добавил, — соврала девушка.       — Черт, и тут все сорвалось! — возмутился Филатов. — Так, все, пошла отсюда и чтобы больше я тебя никогда в жизни не видел! Любое задание испортишь! В следующий раз на каторгу поедешь, там тебя научат золото мыть!       «Не поеду, — подумала Люси́. — Больше не буду ничем подобным заниматься».       На самом деле, сперва донельзя удивившись от реакции Елены Игнатьевны, а потом придя домой, Люси́ услышала вполне закономерный вопрос отца:       — В чем дело и откуда слезы?       — В гимназии не поверили, что у меня так часто болит голова, инспектриса велела меня выпороть розгами, — соврала Люси́. — Якобы за обман.       — И поделом — больше не будешь пропускать, сколько уже можно, — казалось, в это примитивное вранье вполне поверили. — Был бы я хорошим отцом, то непременно бы так добавил, чтобы долго помнила. А так… Чтобы просто больше не смела позорить и себя, и меня, бесстыдница!       Однако слова Елены Игнатьевны до сих пор стояли в ушах:       — Вы, мадемуазель, виновны перед жандармерией. И не надо пытаться лгать — не получится. Жандармерия вас отправила на задание, которое вы провалили.       Щеки Люси́ вспыхнули — не хватало еще, чтобы о ее позоре в больнице узнали и в гимназии, тогда ведь точно исключат!       «За аморальщину, которой не было, но до которой я посмела опуститься даже в своей легенде», — подумала девушка.       — Вы провалили свое задание у начальницы частной гимназии, — продолжила Елена Игнатьевна.       От сердца Люси́ чуть отлегло, а инспектриса продолжала:       — Могла бы я все это доказать — вас бы здесь уже не было. Нинель Осиповна живо бы вас отправила с глаз долой и пошли бы вы мыть полы в кабаке. Поэтому, скажем так, последнее предупреждение перед исключением.       «Еще же первого не было», — подумала Люси́.       — До первого замечания, а потом будем прощаться, — подытожила Елена Игнатьевна.       Люси́ еще долго не могла успокоиться, периодически умываясь холодной водой в уборной, а потом, кое-как придя в себя, буквально заставила себя идти на уроки.       «Сперва надо дожить до окончания учебы, — решила девушка. — А потом будет видно. Хотя смысл что-то делать, если оно бесполезно и так печально заканчивается…»