Призрение без презрения

      Глаша побывала на занятиях в университете, немного поругалась с преподавателем, который упорно называл ее вольнослушательницей, а не студенткой.       — Вольнослушательница — это та, которой больше делать нечего, чем ходить не пойми куда, — говорила Глаша. — А я через два года поеду в Цюрих сдавать экзамены и получать диплом.       — Если вы хотели быть студенткой, надо было сразу в Цюрих ехать, — ответил преподаватель. — А так вы сейчас вольнослушательница, а потом, если не передумаете, если сдадите, будете уже обладательницей диплома. Хотя к чему он вам? Что изменится он его наличия или отсутствия?       — Начальница гимназии съездила, а я буду как какая-то дурочка без диплома? — удивилась Глаша.       — Если вы действительно хотите стать врачом и станете им, диплом вам не понадобится, — сказал преподаватель. — Если вы действительно сможете помогать людям, никто не спросит его, никто не попросит показать. Вы учитесь, а не о другом думайте.       — Разберусь, — махнула рукой Глаша.             От латинского тошнило еще в гимназии, поэтому, в университете, Глаша не учила ничего на латинском, решив, что ей это уже не нужно. Преподаватель практически не комментировал это, но сегодня, в очередной раз увидев, что Глаша игнорирует терминологию на латинском языке, не выдержал:       — Не обманывайте себя, вы не студентка, даже если руководствоваться здравым смыслом, а не только чисто формально. Студенты все учат, даже то, что не хотят.       Немного отдохнув дома, Глаша направилась на смену.       — Глашка, тебя искал заведующий, — сказала одна из медсестер. — Злой-презлой.       — Что ему надо? — удивилась девушка.       — Не говорил, — ответила медсестра. — Но явно будет возмущаться.       Глаша, которая чуть опоздала — буквально минут на десять — спешно поправила халат, посмотрела на себя в зеркало, направилась к заведующему.       — Аглая Дмитриевна, садитесь, — произнес он. — Давайте, к примеру, начнем беседу так: в чем вы, конечно, раскаиваетесь и обязуетесь больше никогда так не делать, а я, как честный человек, вам должен поверить?       Глаша растерялась. Спектр проступков был слишком большим, чтобы выбрать что-то одно, а не угадать и назвать то, о чем заведующий даже не догадывался, не хотелось.       — Вы бы хоть намекнули, о чем идет речь, Виктор Тихонович, — ответила Глаша.       — Вот видно по вам, Аглая Дмитриевна, что имеете опыт общения с жандармерией, — сказал мужчина. — Не желаете говорить лишнего. Что же, какие-то возможные опоздания или сливы спирта — а кто его не сливает — меня не интересуют. Тем более, что ни я не видел, ни другие не судачат, что этот спирт вы сливаете в себя.       Глаша хихикнула — о таком выражении, как «слить спирт в себя» она еще не слышала.       — Вот только жандармерия направила нам запрос, чтобы я проверил, не ворует ли Аглая Дмитриевна казенное имущество, лекарства, прочее, — продолжил Виктор Тихонович. — Я велел проверить. Могу сказать с достаточно высокой долей уверенности, что вы, Аглая Дмитриевна, прибрали к рукам ампул двадцать морфия, парочку пузырьков опия. Раз прибрали к рукам морфий, скорее всего, те самые два пропавших и якобы сломанных шприца — это тоже ваших рук дело. Лекарства не считал, но тоже можно этим заняться.       «Не посчитаешь — невозможно», — подумала Глаша.       — Кому и за какую цену продавали? — подытожил мужчина.       — Виктор Тихонович! — Глаша немало возмутилась. — Вы меня, право, оскорбляете и унижаете!       Не успел мужчина вставить хоть слово с извинениями в несправедливом обвинении, ведь реакция Глаши была вполне искренней, как раздалась еще более неожиданная фраза:       — Я не уголовница! Я политическая! Политическая я! Не уголовница! Не хулиганка, не беспризорница, как Асадчий меня назвал!       — Всегда полагал, что логичнее было бы сказать что-то, вроде: «Я приличная барышня из приличной семьи», — удивился Виктор Тихонович.       — Да, я приличная барышня из приличной семьи, поэтому не уголовница, — поддержала Глаша. — Да, брала и морфий, и опий, и шприцы, и лекарств чуток, — на самом деле был не совсем чуток, но, как прекрасно понимала девушка, это было не проверить, а признание, скорее всего, возвысило бы ее в глазах заведующего, — но я бы не посмела этим торговать. Это было взято для несчастных, которые страдают на политической каторге!       — Могли бы и в аптеке купить, — прокомментировал Виктор Тихонович. — Что же, Аглая Дмитриевна, а теперь давайте делать бумажки для жандармерии. Пишите…       — На словах я вам рассказала, а под протокол не буду, — перебила Глаша.       — Пишите то, что я буду вам диктовать! — возмутился мужчина. — Берите лист!       Глаша взяла лист бумаги.       — Я, Гусельникова Аглая Дмитриевна, взяла из больничных лекарств четыре порошка от жара и два от головной боли для своей заболевшей матери, — начал диктовать Виктор Тихонович. — Обязуюсь больше не повторять эту ошибку и вернуть деньги. Точка. За шесть порошков у вас вычтут из жалования.       — Опять уголовницей меня делаете! — выругалась Глаша, написав только первые несколько слов. — Нет! Не буду такое писать! И так весь город судачил, что Глашка уголовница, так опять начнут!       Девушка молча написала несколько строк и подвинула лист бумаги к Виктору Тихоновичу.       — Значит, вы якобы взяли бутылочку снотворного, чтобы передать в тюрьму, потому что от их врача снега зимой не допросишься? — спросил мужчина.       — Да, — ответила Глаша.       — А если спросят, кому? — продолжил он. — Что скажете?       — Назову товарища, — сказала Глаша. — Незнакомого мне, но товарища. Он подтвердит.       Говорить то, что она на самом деле носила пару раз лекарства в тюрьму, не было желания.       — Хотите — пусть будет так, — согласился Виктор Тихонович.       — Да дойдет дело до того врача — он скрывать не будет, что черта с два так называемым «проклятым политическим», а не лекарства, которые им якобы не нужны, — уточнила Глаша.       — Стоимость снотворного вычитается из вашего жалования, чтобы хоть как-то скрасить ситуацию, распоряжусь, чтобы вам дали пару-тройку вызовов, — сказал мужчина. — За воровство на каторгу не то, чтобы не против, но вы слишком много сразу взяли, это было заметно. Позвольте дать вам не то, чтобы совет, но наблюдение из жизни. Представьте у себя плюс одного пациента. Вот то, что можно назначить с учетом рамок разумности этому плюс одному пациенту, вы не то, что можете, но я допускаю, что вы это приберете к рукам. Не знаю, матери или мужу штук пять порошков возьмете. Но не так, как вы делали.       — Вам тоже жаль несчастных политических? — спросила Глаша.       — Нет, я допускаю, что там, в столь отдаленных краях, и вправду могут быть некоторые проблемы с лекарствами, — ответил Виктор Тихонович. — Но извольте делать так, чтобы здесь никто не страдал.       Глаша вернулась в ординаторскую.       — Что так долго тебя не было? — спросил Яков.       — Тихонович сказал, что пузырек снотворного вычтет из жалования, — ответила Глаша.       — А на самом деле ты эти два шприца сперла, ну и к шприцам тоже? — поинтересовался Яков.       — А то ты не догадываешься, откуда были те лекарства на каторгу, — удивилась Глаша. — Сам, поди, тоже подворовывал?       — Далеко не столько, сколько ты, Глаша, — ответил Яков. — Я-то ученый в этом вопросе.       — А мне интересно стало… — Глаша задумалась. — А если бы я и вправду воровала опий с морфием для каких-нибудь дурачков, как он и подумал… То как бы отреагировал?       — Спереть на продажу хочешь? — усмехнулся Яков.       — Нет, — ответила Глаша. — Просто любопытно.       — Вычел бы все из жалования, причем, может, и больше, чем на самом деле, все предположительно пропавшее, — сказал Яков. — И попугал бы, что выгонит к чертовой матери. Потому что были такие любители воровать на продажу.       — Ну и дураки, — произнесла Глаша.