Призрение без презрения

      Судя по тому, что Люси́ пришла еще более испуганная, нежели ушла, а сопровождающие были без Глаши, Филатов все понял без слов. Отправив девушку в коридор под присмотр одного из сопровождавших, Филатов спросил одного из них:       — Как все прошло?       — Было плохо слышно, о чем они говорили вначале, — раздалось в ответ. — Несколько раз Гусельникова отправляла ее раздеваться, чтобы посмотреть, та отказывалась. Видать, что-то заподозрила, потому что в конце начала цирк про епитимью от людей, справедливые косые взгляды и то, что она по великой милости не будет звать полицию.       Второй сопровождающий повторил примерно то же самое:       — Говорила, что сейчас ничего делать не будет, чтобы подставная пришла через два дня. Потом передумала, сказала, что ничего делать не будет, это грешно и так далее.       — За мысль не привлечь, — вздохнул Филатов. — Благодарю за службу, можете оба идти.       Разговор с Люси́ был куда более жестким, нежели парой часов раньше:       — И как ты умудрилась пролететь?       — Она… — Люси́ вытирала слезы. — Она все говорила, что ребенок — это не так уж и страшно, говорила, что мать ее родила и вполне довольна. Еще говорила, что надо бы затащить отца ребенка в церковь и обвенчаться.       — А потом? — спросил Филатов.       — А потом она велела мне идти, — ответила Люси́. — Сначала сказала, чтобы я пришла через два дня, а потом передумала и начала угрожать полицией. Потом сказала, что так уж и быть, в полицию не пойдет, а чтобы я немедленно уходила.       Показания трех человек совпадали, поэтому Филатов, чувствуя некоторую неудовлетворенность от того, что уже приготовился отпускать Люси́, а теперь не имеет права этого сделать, спросил:       — Женихи были?       — Нет, поэтому я и не хотела идти, не хотела позориться… — Люси́ не поняла намека.       Этого ответа Филатову было достаточно, чтобы понять, что даже если он предложит Люси́ уже традиционный откуп, она непременно откажется.       — Господин подполковник, — разрыдалась Люси́. — Прошу вас, пожалуйста, не говорите ни о чем ни отцу, ни в гимназии! Мне же конец придет!       — Разумеется, придет, — подтвердил Филатов. — А что ты хотела, идиотка? Нагадить и в кусты? Не видела, как котов натыкивают носом?       — Господин подполковник, я отработаю на благо Империи, — всхлипывая, сказала Люси́. — Я обязательно отработаю!       Казалось, судьба сама давала в руки Филатову шанс, которым не воспользоваться было бы грешно.       — Хорошо, — подумав, произнес он. — Пойдешь в гимназию имени Владимира Геллера, к начальнице. Скажешь, что хочешь быть вольнослушательницей и изучать, к примеру, художественную культуру или что там их девочки учат. Ты же не из Мариинской гимназии, из Министерской?       — Да, из Министерской, — Люси́ рыдала. — Меня непременно исключат за листовки!       — Ты забываешь о том, что исключение за листовки — это благодетельство, я в полном праве дело завести и под суд отдать, — ответил Филатов, скромно умолчав, что суд в любом случае ограничится самым минимумом из возможных и нет никакой уверенности, что это будет тюрьма, а не отдача родителям для воспитания. — Так вот. Придешь к начальнице. Скажешь, что хочешь послушать что-нибудь про художественную культуру, что тебе не хватает того, чему учат в гимназии. Начальница должна поверить. Слушаешь, чему учат на уроках, мне докладываешь. Потом я тебя отпускаю: через недельку, или две, или месяц.       — А если начальница деньги попросит? — спросила Люси́.       — Значит, заплатишь подотчетными, — сказал Филатов. — Посмеешь присвоить, обмануть меня — на уголовную каторгу пойдешь!       По-видимому, Люси́ не понимала разницу между уголовной и политической каторгой и, возможно, даже не предполагала о существовании последней, однако слов Филатова было более чем достаточно, чтобы девушка разрыдалась.       — Господин подполковник, честное слово, я вас не подведу! — воскликнула Люси́. — Не подведу!       — Это в твоих же интересах, — уточнил Филатов.       Глаша никак не могла прийти в себя. Казалось, ссылка обошла ее буквально в миллиметре, ведь, как прекрасно понимала девушка, скорее всего, она бы согласилась сделать все то, что полагалось.       — Семен! — увидев знакомое лицо, которому можно было довериться, Глаша буквально побежала навстречу.       — Что произошло? — удивился достаточно необычной реакции Семен.       — Подставная приходила, чтобы я ее избавила от радости материнства… — уже тише сказала Глаша.       Семен в момент посерьезнел и спросил:       — Что именно сделала? И какие документы на руках? Следователь уже был?       — Выперла взашей, так как она раскололась раньше времени, — ответила Глаша.       Семен облегченно выдохнул и сказал:       — И на каком моменте поняла, что все идет не так?       — Когда она сказала, что беременна то ли два, то ли три месяца, а регулы были две недели назад, — произнесла Глаша. — И когда она все никак не хотела ложиться, чтобы я посмотрела.       — Кому дорогу перешла? — спросил Семен.       — Разлюбезный бык-осеменитель все никак забыть дочурку не может, — ответила Глаша.       — Поэтому понимаешь, как важно делать все документы, чтобы потом было, как отпираться и на что упирать? — уточнил Семен. — А то как ты однажды без единой бумажки была готова помочь женщине.       — Эта бы не выдала, — сказала Глаша.       — И все равно, — ответил Семен. — Нельзя и все. Себя пожалей.       Глаша вернулась домой, более-менее успокоившись. Решив рассказать всю правду Машуньке, Глаша, видя ужас в глазах матери, спросила:       — И что тебе не так? Что Глашка людям готова помочь?       — Глашенька… — Машунька вздохнула. — Нет, я не про это. Но ты же не только этим людям помогаешь, я же понимаю.       Глаша не ответила — делиться правдой с матерью было страшновато.       — Ты же с Яковом с лекарствами мухлюешь, — продолжила Машунька. — Я же права, Глашенька?       — Подумаешь, чуток приписали, чтобы отправить лекарства в деревню, — все же решила сказать Глаша. — На благо народа.       — Не в деревню, Глашенька, хоть мне-то не ври, — казалось, Машунька видела ее насквозь.       — С точки зрения географии — в деревню, — упорно стояла на своем Глаша.       — В сибирскую деревню, — уточнила Машунька. — А если говорить правильно, называть все своими словами, то на каторгу.       — Так тем, кто нуждается, а не морфий на сторону, — ответила Глаша. — Каким-нибудь студентикам или не знаю кому. Я сколько в больнице тружусь, ни разу ни морфий на сторону не продала, ни еще что-нибудь.       — Так вы же на каторгу и морфий отправляли, — сказала Машунька.       Глаша опешила. Понять, откуда мать все знает, казалось невозможным.       — Кто предал? — сразу же спросила Глаша.       — Никто, Глашенька, — ответила Машунька. — Просто я достаточно хорошо знаю Евдокию, чтобы просто наугад рассказать то, что кажется очевидным. Вот только не я одна хорошо знаю Евдокию. Жандармерия тоже ее знает.       — Так где Евдокия и где я? — удивилась Глаша.       — Евдокия водит общение с Яковом, вы с Яковом трудитесь в одной больнице, — сказала Машунька. — У тебя же мечта стать политической, а не уголовницей. Все слишком очевидно.       — Пусть сперва докажут, — Глаша немало разволновалась.       — Докажут, Глашенька, — вздохнула Машунька. — Зададутся целью — докажут. А, судя по тому, что Филатову что-то от тебя надо, не удивлюсь, если этим будут заниматься уже вскоре.       Глаша промолчала.       — Ты бы хоть рассказала, чья идея была, — сказала Машунька.       — Да моя и была, — ответила Глаша.        Машунька в ужасе посмотрела на дочь, а Глаша продолжила:       — С Евдокией встретились, она говорит, вроде, нет ли желания помочь добрым делом, а я так подумала и говорю: «Добрым делом — нет, а собрать лекарства, чтобы отправить ссыльным — это не вопрос». Ну а Евдокия отвечает, что уж тогда лучше каторжанам. Я и согласилась.       — Осторожнее будь, — сказала Машунька. — В полиции, если все будет плохо, можно будет с больницей на деньги примириться, а в жандармерии вряд ли такое получится…       — Хорошо, — кивнула Глаша.       На самом деле все было немного не так. Иногда приторговывая в университете спиртом из больницы, Глаша услышала вопрос одного из студентов:       — А большой объем можно ожидать? Не штоф, а хотя бы ведро.       — Нет, — ответила Глаша. — Тут пока штоф соберешь, сколько времени пройдет, а ты про ведро… А выставлять себя пьяницей, которая этот спирт после смены и пьет, не хочу.       — У меня одна из соседок ищет, где бы спирт прикупить, — раздалось в ответ.       — Сведи — лично переговорю, — произнесла Глаша.       Соседкой оказалась Дусечка. Увидев Глашу, женщина совершенно не удивилась и сказала:       — Все правильно делаешь, воруй осторожно, хоть и у проклятой царской власти. А как-нибудь еще помочь нет желания? Каким-нибудь добрым делом.       — В агитации не просто не сильна, а еще и совершенно ничего не понимаю, — ответила Глаша. — Может, не знаю, морфий каким-нибудь несчастным нужно?       — Не столько морфий, сколько другие лекарства, — сказала Дусечка. — Если бы их удалось отправить на каторгу, было бы совсем хорошо.       — Попробую потихоньку собирать, — согласилась Глаша.       Достаточно большая партия лекарств была собрана не то, чтобы быстро, но быстрее, чем ожидала Дусечка. Буквально через месяц женщина отправила посылку с проводником на поезде, чтобы ее в дальнейшем встретили другие люди, после чего сказала Глаше:       — От греха подальше чтобы больше ни порошка, ни шприца не унесла. Надо выждать. И спиртом на сторону пока что не торгуй, не привлекай к себе внимания.       — Хорошо, — согласилась Глаша.       — Евдокия сказала, что они пока что решили взять паузу, — все же решила сказать Глаша. — Постоянно что-то нести — так и заметят.       — Хоть какая-то здравая мысль, — ответила Машунька.       — Мама, — подумав, решила спросить Глаша. — Неужели ты не одобряешь? Неужели несчастные каторжане не заслужили лекарств, чтобы не выбивать их у тюремного врача, а брать столько, сколько нужно? Чтобы не страдать неделю после плетей, а взять чуток морфия и облегчить свои страдания, прийти в себя.       — Заслужили, — сказала Машунька. — Но делать все это нужно осторожно. Чтобы никто ничего не заподозрил. А судя по тому, что Филатов взялся за тебя, ожидать можно хоть что…       — Пошел он к чертовой матери, — выругалась Глаша.