Призрение без презрения

      Закончить мысль относительно «выблядка», чтобы супруга не волновалась, Филатов решил на следующий день.       — Леночка, — вернувшись домой, произнес мужчина. — Как мы с тобой и говорили, я узнал про эту женщину. Вроде бы, ребенок накормлен, напоен — не зря же я на него столько денег убухиваю, может, и воспитает пристойно — и такой вариант исключать нельзя.       Казалось, Елене Филипповне было не так уж и интересно слушать о чужих детях, однако на слове «убухиваю» женщина не выдержала:        — Димушка, нехорошо так говорить. И твоя же вина в этом есть, поэтому справедливо, что тебе деньги платить.       «Эх, какова на язычок! — снова восхитился Филатов. — Прямо говорит свое мнение, хоть и явно неправильное, не стесняется!»       — Решения суда приходится исполнять, а не обсуждать, — ответил мужчина.       Идей относительно мести Глаше до сих пор в голову не приходило. Приставлять к девушке филера не было повода, следить самостоятельно — увидит же и спугнешь, если что-то и было — уже не докажешь.       — Что так задумался? — спросил Николай сослуживца.       — Вот нутром же чую, что Гусельникова-вторая дела творит, за которые до сих пор на свободе, которую не заслуживает, — ответил Филатов.       — Откуп желаешь? — усмехнулся Николай.       Вдруг осознав, что его слова более чем аморальны и вполне могут потянуть на вызов на дуэль, Николай чуть испугался и приготовился что-нибудь отвечать.       Однако Филатов, казалось, совершенно не воспринимал Глашу как родственницу:       — Еще чего! Раскрытие хочу.       — Не там ищешь, — предположил Николай. — Попробуй поискать что-нибудь, вроде листовок в больнице.       — Не думаю — уже погорела однажды на этом, — ответил Филатов.       Но, как бы ни размышлял Филатов, как лучше прижать Глашу, идей в голову не приходило.       «А если ее по уголовке попробовать привлечь? — подумал мужчина. — Может, она спиртом торгует на сторону. Или лекарствами. Ворует, иначе говоря. Как она, все возмущалась, что уголовница, а не политическая — будет вдвойне обидно. Плюс к уголовницам всегда отношение хуже, даже если не на каторге, а в тюрьме, все равно особой радости от этого не будет».       Однако выхода на документы больницы не было. Недолго думая, Филатов решил пойти проверенным путем.       Люси́, гимназистка выпускного класса, погорела на листовках. Причем ладно бы листовках — написала от руки десяток бумажек и попыталась агитировать на улице в одиночку, где и была поймана городовым меньше, чем через пять минут. После беседы с Филатовым Люси́ уже захлебывалась в рыданиях, была готова проклясть все на свете и сделать хоть что, лишь бы прекратить этот ад, хоть даже без рукоприкладства.       — Ты же, идиотка, понимаешь, что должно быть? — говорил Филатов. — Причем по великой милости, как я уже и говорил. Я сообщаю двум людям потрясающую новость: мадемуазель Люси́ пыталась агитировать. Как ты уже понимаешь, эти два человека — это твой отец и инспектриса твоей гимназии. Понимаешь, что будет дальше?       — Да, — шепнула Люси́, еще больше бледняя.       — То, что тебя дома шкуру сдерут — не моя забота, — сказал Филатов. — И то, что из гимназии ты вылетишь еще быстрее, чем пробка из бутылки шампанского, тоже не моя забота. Но даже такой идиотке, такому ничтожеству стоит дать шанс. Исключительно по-христиански.       — Меня отдадут замуж в деревню, — едва шевеля губами, произнесла Люси́. — Чтобы здесь не очерняла семью.       — И правильно сделают, — уточнил Филатов. — И шкуру бы на месте отца я тебе обязательно содрал. В деревне заживет, новая отрастет. Но тебе я могу дать одно задание. Выполнишь — прощаю. Не выполнишь — что поделать, на свадьбе сесть не сможешь.       — Какое задание? — спросила Люси́.       — Ты станешь агентом жандармерии, на один раз, — сказал Филатов. — Не подведешь — еще раз позовем, уже подумаем насчет оплаты. Подведешь — я уже говорил, что будет.       — Я не подведу, господин подполковник, — произнесла Люси́.       «Какой к чертовой матери подполковник? — удивился и возмутился одновременно Филатов. — Откуда?»       Однако логика, казалось, была понятна: Люси́ не могла определить звание Филатова по погонам, поэтому наугад назвала то, которое казалось ей наиболее уместным, исходя из его возраста.       «Значит, еще не старо́ выгляжу», — решил Филатов.       Мужчина посмотрел на все еще бледную Люси́ и сказал:       — Ты должна будешь пойти в больницу и найти фельдшерицу Аглаю Гусельникову. Это нетрудно, я скажу, куда именно идти, а дальше спросишь и тебя проводят. Подойдешь к ней, скажешь, что тебе нужно избавиться от беременности.       Люси́ побледнела еще сильнее и, казалось, была еще белее мела.       — Да, ты не беременна, я не сомневаюсь, но этого не проверить, пока она тебя не осмотрит, — продолжил Филатов.       — Это же какой стыд, какой срам… — прошептала Люси́.       — Вред, причиненный Империи, до́лжно искупать, — ответил Филатов. — Тем более, что все эти слова неправда. Или что, неужели правда?       — Неправда… — Люси́ до сих пор не могла отойти от ужаса. — Но ведь слухи пойдут…       — Пойдут слухи, как ты, бесстыдница, служила во благо жандармерии, а это совершенно недурно, — произнес Филатов. — Куда хуже будет, если пойдут слухи о том, что именно ты успела сотворить. С разбитой и еще не зажившей спиной будешь замуж выходить.       Люси́ задумалась. В целом, даже если бы кто-то и узнал, что она что-то делала на жандармерию, это можно было бы свести к тому, что она пыталась принести пользу обществу. Каких-то товарищей, перед которыми было бы стыдно, у нее все равно не было.       — Хорошо… — выдохнула Люси́.       — Гусельникова тебе назначит время, хотя я больше склонен думать, что она сразу согласится все сделать, — сказал Филатов. — Насчет цены слишком не торгуйся, соглашайся. Деньги все равно подотчетные. Посмеешь присвоить — на каторгу отправлю. Ты четко проговариваешь, что она избавляет тебя от беременности за сколько-то рублей, люди за стенкой все услышат. Придет время раздеваться — просто выходишь, Гусельниковой занимаются уже другие господа. Все поняла?       — Да… — выдохнула Люси́.       Люси́, практически плача от страха, шла по коридорам больницы. Глаша была в ординаторской, по-видимому, для разговора она бы пригласила Люси́ в другое помещение, однако легче от этого не становилось.       — Аглая Б… — Люси́ чуть было не сказала «Богдановна», — Аглая Дмитриевна!       Глаша посмотрела на барышню, которая была вот-вот готова заплакать, спросила:       — Вам что именно нужно?       — Аглая Дмитриевна, умоляю вас, помогите… — Люси́ вытерла слезы. — Умоляю вас переговорить наедине.       — Что нужно? — Глаша открыла одну из дверей, вошла внутрь.       Люси́ вошла в кабинет и краем глаза заметила, что ее сопровождение, которое следило за ней издалека, приближается.       — Аглая Дмитриевна, прошу вас, — Люси́ едва шептала. — Помогите мне. Избавьте от лишнего…       — От чего? — спросила Глаша.       — От беременности, — ответила Люси́.       — Какой срок? — начала Глаша. — Какова причина?       — Не замужем, — сказала Люси́.       — И что, что не замужем? — спросила Глаша. — Еще ничего даже не видно, можно успеть обвенчаться.       — Он… — Люси́ начала придумывать на ходу. — Он не возьмет в жены… И родители будут против… И мои, и его…       — Да, блядь, что за трагедия? — выругалась Глаша. — То ноги раздвигает, то в слезы. А не раздвигать ноги пробовала?       Люси́ возмутилась — как смеет она, эта пигалица, говорить такое ей, которую даже никто не целовал!       — Уже поздно, — слезы как-то сами пропали.       — Какой срок? — спросила Глаша.       — Что? — Люси́ не поняла вопроса, а Филатов об этом ей ничего не говорил.       — Сколько месяцев прошло? — попыталась объяснить Глаша. — Когда узнала, что беременна?       Эту тему Филатов тоже как-то не упомянул.       — Месяц… — наугад сказала Люси́. — Может, два.       — А, может, и все три уже, — выругалась Глаша. — И никто не говорил, что чем дольше тянешь, тем хуже потом будет?       Люси́ ничего не ответила.       «Раз месяц или два назад узнала, надо еще накидывать месяц, не меньше, на то, как не знала, — подумала Глаша. — Три месяца — это уже может быть поздно, особенно для нее, не для меня же».       — А если точно? — спросила Глаша. — Когда регулы были?       — Недели две назад, — на автомате ответила Люси́.       — Блядь, ты меня с ума сведешь! — выругалась Глаша. — Раздевайся и буду смотреть, так черта с два разберешь, в чем дело!       Люси́ побледнела, вспомнила, что ей было велено — любыми путями склонить Глашу к тому, чтобы она согласилась ей сделать аборт.       — Аглая Дмитриевна, пожалуйста, не сердитесь… — Люси́ вполне искренне начала плакать от страха. — Аглая Дмитриевна, пожалуйста, избавьте меня от этой беды! Меня же родители из дома выгонят!       — Меня мать прекрасно одна воспитала, без всяких хомутов на шее, — ответила Глаша. — И с мужчинами потом отношения имела, когда хотела.       — Аглая Дмитриевна, я одна не выживу… — разрыдалась Люси́ от мысли, что ее вот-вот отправят замуж в деревню. — Умоляю вас, скажите, что избавите меня от беременности!       — Как я могу что-то говорить, не зная, что там на самом деле? — спросила Глаша. — Может, там уже полсрока прошло. Я сделаю — ты к вечеру помрешь. А меня в тюрьму потом отправят. Раздевайся.       — Аглая Дмитриевна, мне конец… — Люси́ села на кушетку. — Мне конец…       — Я в таком состоянии вообще ничего делать не буду! — выругалась Глаша. — От двух дней ничего не изменится. Успокоишься, не передумаешь — тогда посмотрю, можно ли что-то сделать.       Видя, что Люси́ практически в истерике, Глаша решила проявить некое участие и спросила:        — А что произошло-то?       — Аглая Дмитриевна, я Филатову должна… — прошептала Люси́, понимая, что теперь Филатов все расскажет и ее родителям, и в гимназии.       — А про мануфактуру никогда не слышала? — сказала Глаша. — Как раз, чтобы детей не было.       — Вы не поняли, вы не понимаете, вы не поймете… — Люси́ рыдала. — Я ему другое должна. Я ему должна как агент, за дверью стоят…       — Значит, пойдешь на каторгу страдать за взгляды, как и положено не продажной шкуре, — тихо, чтобы никто не слышал, но достаточно четко произнесла Глаша.       — Там не о каторге речь идет… — выдохнула Люси́.       — Тогда тем более, не моя забота, — ответила Глаша и громко сказала. — Избавление от беременности — это, мадемуазель, нарушение законодательства. Единственное, что я могу для вас сделать — так это не доносить в полицию, так как вас уже должны взять, осудить и сослать к черту на кулички. Родить и воспитать ребенка — ваш христианский долг, ваша епитимья перед обществом, все косые взгляды, которые вы уже от меня получили и полу́чите от остальных, вы более чем заслужили. Довольно, идите, мало того, что денег не дали, так еще и столько времени отняли!       — Ой, Аглая Дмитриевна, вам же еще деньги положены от Филатова… — едва произнесла Люси́.       — Засуньте свои деньги обратно и идите отсюда, пока я не велела позвать полицию, — сказала Глаша, говоря вторую часть фразы гораздо громче. — И не забудьте сходить в церковь, чтобы исповедоваться в своем богомерзком намерении!       Люси́ вышла из кабинета, направилась к выходу. Во дворе больницы к ней подошли сопровождающие.       — А теперь к господину Филатову, — произнес один из них.       Понимая, что ее жизнь практически окончена, ведь отъезд в деревню — это конец всему, Люси́ пошла в сторону жандармерии.