Призрение без презрения

      Сплетни Лизавета не приветствовала. Не любила, когда ей рассказывают что-нибудь «новенькое и интересное», особенно если это касалось чего-то малозначимого, вроде, обновки или необычной прически, не затевала сама, а если оказывалась невольной слушательницей, то обычно молчала и практически не поддерживала тему. Но сопоставить в голове несколько фактов было легко, даже слишком. Именно поэтому, зайдя к Зое, молодая женщина решила начать разговор чуть издалека:       — Зоя Михайловна, прогресс у Людмилы есть, но, скажем так, я не уверена, что она морально готова пойти в первый класс на будущий год.       — Елизавета Васильевна, это вам Эльвире Марковне, — ответила Зоя. — Ей надо говорить, я здесь, боюсь, ни при чем.       — Людмила может заниматься, когда ее постоянно, как бы сказать, возвращают в реальность, — продолжила Лизавета, уже даже забыв, ради чего пришла. — В классе учитель не будет следить за тем, слушает ли она его или ушла в свои мысли. Максимум, что он может сделать, так это велеть ей стоять. Но кто будет мешать ей думать о своем стоя?       — Быть может, воспитает Эльвира Марковна свою воспитанницу пару раз — и думать о чем попало перестанет, — сказала Зоя, понимая, что здесь совершенно другой случай.       — Зоя Михайловна, простите, что лезу совершенно не в свое дело, — Лизавета и вспомнила, зачем пришла, и решила, что более удачного перехода к теме вопроса уже не будет, — но мне что-то стало любопытно. Эльвира Марковна простила свою воспитанницу за фабрику? Так если простила за фабрику, и за учебу уж тем более простит.       — Елизавета Васильевна, — Зоя почувствовала, что вот-вот заплачет. — Нехорошо заниматься сплетнями.       Лизавета почувствовала, что и вправду полезла не в свое дело, однако Зоя расплакалась и, видя, что собеседница смутилась и собралась уходить, сказала:       — Но раз мы начали, давайте доводить дело до конца. Елизавета Васильевна, Эльвира Марковна свою Людмилу за фабрику простила! А меня, можно сказать, воспитывала в лучших традициях институтов благородных девиц! Вернее, как бы сказать, Агнесса рассказывала, что в институтах рукоприкладство крайне редко, в общем, как часто в институтах на словах с грязью смешивали, так часто она меня воспитать пыталась.       Зоя почувствовала, что ляпнула что-то не то и решила исправить ситуацию:       — Нет, вы только не подумайте, что она меня каждый день била! Так, когда в политических взглядах не сходились…       «Ты только ухудшаешь свое положение», — мысленно сказала сама себе Зоя.       — То есть, к чему я это все говорю, — молодая женщина попыталась хоть как-то исправиться, — Людмила сожгла фабрику — Людмилу утешили и пообещали, что все будет хорошо. Зоя Михайловна сказала, что царя не надо — Зоя Михайловна будет играть с дочерью лежа на боку, потому что на пол сесть будет проблематично. Хотя мотив-то одного поля ягоды.       — Зоя Михайловна, — Лизавета была ошарашена подобным поворотом событий. — Но ведь Эльвиру Марковну вполне можно понять. Она не хотела вам зла, боялась за ваше будущее. Все-таки, раз вы говорите, что уже доченька была, то вам явно не десять лет было, как Людмиле.       — Да, я уже была в таком возрасте, что могла пойти под суд, — ответила Зоя. — Да, я все понимаю, как-никак, бедная девочка сирота, она не отошла от смерти отца, но как же обидно! Меня воспитывали до того момента, как я стала вдовой, а матушка вышла замуж. Да и потом тоже, было дело, доставалось.       Лизавета невольно обратила внимание на слово «матушка», но решила сделать вид, будто все так, как надо. Зоя, поняв, что сказала лишнее, понадеялась, что собеседница не обратит на это внимания.       — Зоя Михайловна, и все же я уверена, что Эльвира Марковна хотела для вас только добра, — произнесла Лизавета. — Как умела, так и пыталась вести себя.       — Да я в этом не сомневаюсь, — Зоя вздохнула. — Быть может, и то, что Людмилу она жалеет, к лучшему. Быть может, за эти несколько месяцев Людмила придет в себя и сможет учиться, как и все, вместе с классом…       — Вам бы, Зоя Михайловна, школу открыть, — сказала Лизавета. — Для тех, кому надо учиться, а гимназическая программа, да еще и мужской гимназии, излишня.       — Думала об этом, — ответила Зоя. — Все тех же самых детей из приюта, когда придет время, надо будет учить. Может, в самом приюте, чтобы туда учитель приходил. Но пока что пусть все будет, как будет.       Люда, явно чувствуя за собой вину, делала по дому все, на что только ей намекала Настасья. Прямые просьбы и вовсе выполнялись молниеносно.       — Может, хозяйка ей велела в доме отрабатывать? — предположила Оля, глядя на то, как Люда отмывает те части кухни, которые обыкновенно мылись только к Рождеству или Пасхе.       — Не хочу даже видеть ее, — ответила Даша. — Она все равно не отработает то, что натворила.       — Но ведь, я слышала, хозяйке за нее вообще не пришлось платить, — сказала Оля. — Обошлось.       — Я… — Даша немного замялась. — С Настасьей разговаривала… Она сказала, что если мне так хочется доброго к себе отношения, нужно на себя внимание обратить, поластиться.       — Поластиться, не получить своего, высказать, а потом получить свое, только уже другое, иначе, — Оля намекнула на рукоприкладство. — Что-то не припомню, чтобы ты от матери в приюте что-то подобное хотела.       — Тогда не хотела, а сейчас… — Даша вздохнула.       Эльвира Марковна, придя домой, была донельзя шокирована.       «Мама, добрый вечер», «мама, рада вас видеть», «мама, как у вас прошел день», — казалось, это был какой-то странный сон.       — Даша, спасибо, все хорошо, — кое-как собралась с мыслями женщина. — Не переживай, можешь идти к себе.       Даша, едва сдерживая слезы, дождалась возвращения Константина Алексеевича и продолжила все то же самое уже с ним.       Смотря на то, как Даша засыпает Константина Алексеевича вопросами, непременно называя «папенькой», женщина вдруг поняла, что Даша явно хотела к себе какой-то теплоты и заботы.       «А кто виноват, что я не могу, не хочу этого ей дать? — подумала женщина, глядя на то, как Константин Алексеевич вполне искренне интересуется делами Даши. — Пусть к Константину идет, он вполне рад такому общению, да и Даша, видать, тоже».       Через некоторое время Оля сказала Даше:       — Ну что, убедилась, что бесполезно? Иди сразу к хозяину, он, может, и занят, но если не будешь докучать каждый день, полчаса для тебя найдет.       — Убедилась, — вздохнула Даша. — Но как же хочется, чтобы и мама меня поцеловала, сказала доброе слово!       — Твоя мать в приюте осталась, — напомнила Оля. — Не забывай об этом.       — Моя мать, да и твоя тоже, может, уже давным-давно сдохла в подворотне, — ответила Даша. — Так что сейчас наша мать — это хозяйка, вот о ней я и говорю.