Призрение без презрения

      Эльвира Марковна никак не могла прийти в себя. Мысль, озвученная Дашей вслух, что она ненавидела Татьяну, донельзя удивила и разозлила.       «Я реагировала на ее поведение, — подумала женщина. — Может быть, немного перегибала. Да, я раз или два точно перегнула, когда слишком сильно ее избила, но все остальное время поступала так, как должна была поступить…»       Но следующая мысль была еще безрадостнее: Татьяна перед ней извинялась, другой вопрос, насколько искренне, а она…       «Завтра к ним схожу», — подумала Эльвира Марковна.       На удивление непрошенные мысли сразу же отступили. Однако им на смену пришли другие мысли, еще менее прошенные.       «Но ведь и это тоже чьи-то дети… — пронеслось в голове женщины. — И им не повезло куда больше, нежели той невоспитанной девице, которая решила первой развязать войну. Они просто живут так, как умеют…»       Наутро, совершенно не желая идти в жандармерию и понимая, что утренние визиты не наносят так рано, Эльвира Марковна решила все же начать с Татьяны. Купив по дороге фигурных пряников, женщина приехала в дом, куда старалась не ездить.       — Татьяна Константиновна переодевается, — сказала прислуга.       — Скажи, что Спицына приехала — все свои дела бросит, — произнесла Эльвира Марковна и мысленно добавила. — «С нужника слезет».       Татьяна и вправду прибежала настолько быстро, что даже запыхалась.       — Чем обязана вашему визиту, Эльвира Марковна? — в голосе чувствовалось явное удивление.       Эльвира Марковна посмотрела на уже наряженную, но непричесанную Татьяну и сказала:       — Таня, хочу извиниться перед тобой за тот один или два перегиба, которые допустила в свое время.       Татьяна рассмеялась:       — Эльвира Марковна, вы здоровы? Нет, Эльвира Марковна, вы трезвы? Все в порядке? Вас папенька случайно не обидел? Что произошло-то?       — Да что-то вчера пришла к выводу, что в свое время была дважды перед тобой виновата, — ответила Эльвира Марковна. — Возможно, невольно еще некоторое количество раз обидела, но остальные разы именно невольно. А вот вольно — то ли раз, то ли два. Но все равно хочу попросить за это прощения.       Татьяна, не переставая смеяться, сказала:        — Эльвира Марковна, вас точно папенька не обидел? Может, что-то за Коленьку высказал? Может, был недоволен, как вы Коленьку воспитываете? Вы же и на Колюночку моего руку поднимаете, а папенька этим, ясно дело, возмущен.       — Нет, Таня, я просто пришла к выводу, что не всегда была к тебе справедлива, — произнесла женщина. — И вспомнила, что ты извинялась за свое поведение, тогда, после, спустя годы, а я только сейчас до этого додумалась.       — Хорошо, Эльвира Марковна, я не держу зла, — ответила Татьяна.       — Внучку́ принесла, — женщина протянула пряники. — Порадуешь его.       «Надо же, вспомнила, что у тебя внуки не только с одной стороны есть», — подумала Татьяна, но вслух просто поблагодарила Эльвиру Марковну.       В жандармерию хотелось идти еще меньше. Взяв себя в руки, Эльвира Марковна все же вошла внутрь, прошла в кабинет Филатова.       — Господин Филатов, долг верной подданной Империи требует от меня сообщить вам, что Людмила, побродив по городу, вернулась домой, — произнесла женщина.       — А теперь, Эльвира Марковна, скажу вам очень простую вещь: в ваших же интересах не утаивать правду, — ответил Филатов, казалось, совершенно не удивившись и даже ожидая такого исхода. — Если Людмила сама, по своей воле сожгла фабрику, это четыре — шесть лет каторги и, по малолетству, поселение вместо каторги. А если Людмилу кто-то надоумил на это, тогда ее отдадут на воспитание вам.       — Она совершила этот проступок в состоянии сильного душевного волнения, вызванного переживания из-за гибели отца на фабрике, — сказала Эльвира Марковна. — Ее все равно суд отдаст родителям для воспитания.       — Вы представляете, сколько денег будете должны фабриканту? — спросил Филатов. — А так платить будет виновник, который внушил девочке ненужные мысли.       — Я бы высказалась на тему виновника, но дороговато будет — пять рублей вчера уплатить пришлось, — ответила женщина.       — Это было христианское милосердие, пять рублей вместо каторги — это все, что мы с Николаем Лукичом могли для вас сделать, — произнес Филатов.       — А вы не о том думаете, — уточнила Эльвира Марковна. — Я бы обругала фабриканта и его грабительские условия работы. Хотя за это ничего не будет, закон подобное не запрещает.       — Не хотят — пусть не нанимаются, — ответил Филатов. — А то сперва лезут, а потом еще и чем-то недовольны.       Сумма гражданского иска была поистине космической. Сразу же пойдя к Зое и рассказав ей о предстоящем заседании, Эльвира Марковна сказала:       — Зоенька, я даже не о том, что нам этого никогда не выплатить… Я о том, что не может быть таких убытков! Здесь много чего приписано.       — Это не наше дело, матушка, — ответила Зоя. — Будем упирать на то, что Люда не осознавала, что творит.       Врач, немного поговорив с Людой, подтвердил, что она еще не отошла после смерти отца. Фабрикант, узнав об этом, был просто в бешенстве.       — Значит, ее в дурдом, а убытки мне кто возместит? — возмущался он. — А потом ее выпустят из дурдома через пару лет, а мне что делать?       Перед судебным заседанием Александр Васильевич сказал супруге:       — Тут и без адвоката можно все решить, Геллер только зря деньги потратит. Я уточняю, что хоть по статье 2106 и идет речь о каторге, статья 143 за преступления, которые совершены без разумения, предполагает отдачу родителям для воспитания. В целом, и все.       — Как уже ходит расхожая шуточка, Геллер за мою учебу платила деньги, поэтому будет пользоваться моими услугами столько, сколько потребуется, — ответила Зоя. — Но здесь же дело в другом. В том, чтобы Геллер с мужем убытки не платить.       Казалось, все должно было пойти по плану. Однако Люда, когда ее спросили о преступлении, вдруг заплакала и сказала:       — Виновата, признаю. Сознавала, что так нельзя, но желание выполнить волю папы было сильнее.       Зоя растерялась. Кое-как взяв себя в руки, молодая женщина сказала:        — Ваша честь, еще одно доказательство того, что девочка не понимает, что говорит. Дурочка, иначе говоря. По возрасту не понимает, что за ее фокусы не каторга, конечно, но ссылка положена.       — Ты зачем сожгла фабрику? — спросил Ягодин.       — Об этом так мечтал папа! — воскликнула Люда. — Я без него очень скучала, решила, что ему там будет очень приятно увидеть, что фабрика все-таки сгорела.       — Ваша честь, справка от врача подтверждает слова Людмилы, — вступила Зоя. — Она еще не пришла в себя после смерти отца, не понимает, что происходит вокруг. Женщину, ее приютившую, вполне искренне называет умершей матерью.       — А с кем ты сейчас живешь? — спросил Ягодин.       — С мамой и ее новым мужем, — ответила Люда. — Да, мама уже не такая, но столько времени прошло…       Казалось, Ягодин удовлетворился версией, что Люда слегка не в себе. Зоя, проводив взглядом Люду, чуть выдохнула: вроде, стало и легче, но теперь придется агитировать, но так, чтобы не настроить против себя Ягодина.       — Ваша честь, подсудимая сперва теряет мать, потом отца, — начала Зоя. — Попадет к тетке, которой вообще не нужна, тетка ее выгоняет на улицу. Она какое-то время слоняется, бродяжничает, потом попадает в добрые руки. И да, она не виновата в том, что совершила, она была не в себе.       Что же говорить о гражданском иске, Людмила живет у этих людей слишком мало времени. Они бы чисто физически не успели как-либо воспитать ее, кроме того, подсудимая только-только начала хоть как-то привыкать к новой жизни после того ужаса, в котором жила. Так что если господин фабрикант желает найти виновных, это сделать более чем просто.       Зоя поймала останавливающий взгляд мужа, усмехнулась в глубине души — перед Ягодиным ругать царя не стоит, она помнит, после чего продолжила:       — Кто виноват в том, что Людмила попала в ту ситуацию, в которой оказалась? Только один человек.       Казалось, Филатов слушал ее, раскрыв рот, надеясь, что хотя бы в этот раз Зою прямо из суда увезут в жандармерию.       — И этот человек — сам господин фабрикант, — казалось, Филатов слишком громко выдохнул. — Он создал те условия, в которых отец Людмилы умер от непосильного труда да той травмы, которую получил прямо в цехе. Что же, теперь за эти ошибки ему и расплачиваться. Да, слишком дорого, большим количеством имущества, но виноват в этом только он. Единственное, что он может сделать — это не допускать подобных ошибок в дальнейшем, чтобы и люди не страдали, и, разумеется, он.       Люду оправдали, гражданский иск не был удовлетворен. Зоя, принимая поздравления сперва от супруга, а потом от Эльвиры Марковны, сказала:       — Матушка, вы что, мне денег не надо. Вы же знаете, что вас я буду защищать бесплатно, сколько понадобится.       Зоя с супругом ушли в кухмистерскую — надо же было как-то порадовать себя после победы, а Эльвира Марковна, задумавшись, сказала Люде, уже выйдя на улицу:       — Людочка, девочка моя родная, ты же понимаешь, что я тебя за вот все это просто обязана так выдрать, что неделю не сядешь?       — Понимаю, мама, — вздохнула Люда.       — И прекрасно, что понимаешь, — обрадовалась Эльвира Марковна. — Так что на этот раз я тебя, так уж и быть, прощаю.       — Мама, милая, прости меня, — Люда прижалась щекой к женщине.       — Прощаю, Людочка, — ответила женщина, посмотрела на дочь, посмотрела наверх и подумала: «Людочка, девочка моя родная, прости меня за все перегибы. Хотя тебя, да и Володечку, вроде бы, я и не обижала, была мягка, даже мягче, чем надо бы…»       — Мама, не плачь, — сказала Люда. — Не плачь, пожалуйста.       — Хорошо, не буду, — произнесла Эльвира Марковна.