Призрение без презрения

      На следующий день Николай, придя в жандармерию, сказал Филатову:       — Не выставляй себя последним идиотом, я все сделаю вместо тебя. Вызываю Геллер-старшую, беседую под подпись. Все довольны.       — Хорошо, — нехотя сказал Филатов.       Эльвира Марковна не спала практически всю ночь. Версий, где искать Люду, не было. Надежды были исключительно на Филатова, которому будет настолько обидно, что «такая соплячка» посмела ускользнуть у него из-под носа, что он обязательно найдет беглянку.       — Эльвира Марковна! — Настасья прибежала в гостиную, где хозяйка решила немного поспать после завтрака.       — Что? — спросила женщина, понимая, что просто так, потому что «незачем дрыхнуть весь день» ее будить не станут.       — Эльвира Марковна, к вам приехали из жандармерии, говорят, нужно ехать с ними, — ответила Настасья.       — Подождут, — махнула рукой женщина и начала приводить себя в порядок.       Судя по тому, что ее не начали тотчас торопить, речь шла не об аресте. Налив полстакана вина на дорожку, Эльвира Марковна выпила его и, одевшись, вышла во двор.       Ехали молча. Когда она входила в жандармерию, казалось, кто-то шепнул сзади: «Еще не протрезвела со вчерашнего», однако женщина решила промолчать.       Эльвира Марковна вошла в кабинет Николая, села.       — Эльвира Марковна, я желаю переговорить с вами о вчерашнем, — начал Николай. Вдруг он принюхался и спросил. — Сильно рано приехали, надо было после обеда?       — Вообще не желаю об этом говорить ни после обеда, ни вечером, — ответила женщина.       — Вы, Эльвира Марковна, предпочли распространить свое горе, я о Владимире Геллере, на окружающих, — Николай не обратил внимания на слова собеседницы. — Но разве же так можно?       — А разве же так можно пускать по кругу подследственных? — спросила Эльвира Марковна. — А разве же так можно не уследить за десятилетней девкой, у которой ни ума, ни фантазии? Что, только на несчастных больных людей навыков хватает? Так нет бы просто повесить, чтобы не мучился, нет, надо было! — женщина замолчала и сказала. — Впрочем, я подписывала, что не буду об этом говорить.       — Я вас просто переговорить позвал, — Николай удивился, что все идет не по плану.       — Да ладно, говорите уже, вы же в жандармерии говорите, а не в другом месте, — вступил Филатов. — Вы подписывали, что не будете говорить всем встречным и поперечным.       — Да что же за проклятая страна, нет, страна хорошая, — решила уточнить Эльвира Марковна. — Да что же за проклятая власть, которая даже повесить нормально не может! Не жалею! Вот вообще не жалею, что Владимир хотя бы попытался. Зато умер героем. А не трусливой собакой, которую хотели повесить, а потом разбили голову.       — Поехали, — вдруг сказал Николай, решив опередить Филатова.       — Куда? — удивилась Эльвира Марковна.       — В суд, — ответил Николай. — Пусть три дня ареста дают.       — Николай Лукич, оформить бы соответствующе и пусть идет как уголовное дело, — вступил Филатов, однако Николай встал, протянул Эльвире Марковне руку, чтобы та встала, и сказал то ли ей, то ли Филатову:       — Захотят — дадут три месяца.       Эльвира Марковна сидела в коридоре суда в импровизированной очереди среди бродяг и видела, как Николай с Филатовым, по-видимому, чуть ругаются, хоть и не слышала слов.       — У нее сын умер, можно и каплю сострадания проявить, — говорил Николай. — А чтобы неповадно было, сейчас ей три дня ареста дадут и, судя по всему, поменяют на штраф.       — Чтобы неповадно было, пусть лучше по верхней границе дают, — ответил Филатов. — Уточнить, что проявили милосердие, вчера никуда не повезло — а сегодня вот такое, опять!       — Я не хочу их всех пропускать, — сказал Николай Филатову и обратился уже к конвою. — Пусть ваши босяки приличную даму пропустят. Да и нам бы на службу, преступников ловить.       — А мы, можно подумать, чаи распиваем, — буркнул кто-то из конвоя, но махнул рукой, показывая, что от одной внеочередной ничего не будет.       Эльвира Марковна вошла в зал суда. Увидела Варнецкого, восприняла этот факт равнодушно.       «Значит, ровно по середине статьи проведет», — подумала женщина.       Николай пересказал сегодняшний случай, упомянул статью 315 Уложения, попросил три дня ареста. Явно недовольный Филатов решил подробно рассказать и про вчерашнее, закончив речь словами:       — Не красит нас как служителей закона, но были готовы замять дело. Просто поговорить, достучаться до сердца. Не вышло. Поэтому не буду просить суд ни о чем, оставляю этот вопрос на его усмотрение.       — Эльвира Марковна, прокомментируйте, — произнес Варнецкий.       — Жаль, что за сказанную правду не оставляют жить спокойно, — ответила Эльвира Марковна. — Мои слова не меняются. Я слишком сомневаюсь в этих двух господах из жандармерии и предполагаю, что если вся жандармерия состоит из таких взяточников и любвеобильных господ, то предположу, что, к сожалению, скоро Государю придет конец. Это идиофреника они смогли поймать, но даже повесить не смогли, а если десятилетнюю соплюху не смогли посторожить, то как будут охранять того, которого обязаны охранять по закону. Да и не только по закону, а в соответствии со своей совестью, если она у них еще есть, не пропала, не сгорела.       — Сопереживаю вашему горю, Эльвира Марковна, но вот эти слова можно очень по-разному извернуть, — сказал Варнецкий. — Благодарите Бога, что этим никто не стал заниматься. Десять дней ареста.       Эльвира Марковна, еще не успев сесть, чуть покачнулась.       — Да садитесь вы уже и разрешаю дальше давать показания сидя, — произнес Варнецкий.       «А что дальше?» — растерялась женщина, садясь.       — И просить суд ни о чем не будете, настолько в тюрьму хочется? — казалось, ей на что-то почти прямо намекали.       — Слава Богу, с юности дворянского сословия, от телесных наказаний изъятая, — ответила Эльвира Марковна. — Так о чем просить?       Женщина взглянула на Филатова, который практически в голос смеялся.       — Просить или о пяти рублях штрафа, или о десяти днях дома, — подсказал Николай. — С учетом того, что имеете жалование, да и у мужа есть деньги, начните с пяти рублей, вдруг просьбу удовлетворят?       — О пяти рублях просить будете? — спросил Варнецкий.       — Да, — не до конца понимая, ответила Эльвира Марковна.       — Документ возьмете у секретаря, — сказал Варнецкий. — Идите.       Эльвира Марковна потихоньку спустилась с крыльца суда.       — И за языком-то следите, — напоследок ей сказал Филатов. — А то как пришло время говорить — и воды в рот набрали. Попали бы к Ягодину, кто знает, может все три месяца за решеткой бы и провели.       Эльвира Марковна ничего не ответила и пошла на мануфактуру. Рассказав все о вчерашнем Петру, женщина попросила:       — Петенька, сходи в приют Зои Михайловны и поищите там. И к тетке бы сходить, вдруг Людочка у нее прячется?       В приюте Люду никто не видел. Тетка, едва услышав знакомое имя, сказала:       — Не приходила. Пришла бы — выперла бы в этот же миг. На черта она мне нужна? Нахаба только.       Услышав все это из рассказов Петра, Эльвира Марковна вздохнула и произнесла:       — Одна надежда на Филатова…       Люда второй день лежала на чердаке Зоиного приюта. В пальто там было достаточно тепло, а вместо воды можно было растопить сосульку. Хотелось есть, но на «такие мелочи» девочка старалась не обращать внимания, ведь если спуститься вниз, ее могли бы найти.       Краем глаза Люда видела, что в приют кто-то приходил, причем дважды. Первым был мужчина в форме, похожий на Филатова. И если до этого Люда потихоньку вылазила на улицу по нужде, то после этого визита, окончательно испугавшись, перестала пить и делала пару глоточков только тогда, когда, казалось, совершенно было невозможно терпеть.       Но после второго визитера девочка окончательно поняла, что ей не дадут спокойной жизни, хотя назвать жизнью это было невозможно, поэтому потихоньку спустилась и, пройдя пару кварталов, спряталась в каких-то развалинах.       Однако сидеть в развалинах было страшно. Люда вышла и, плача, окончательно пришла к выводу, что ее будущее совершенно беспроглядно.       «Мама не выгонит из дома», — больше с надеждой, нежели уверенная в своих словах, решила Люда и пошла к Эльвире Марковне.       Эльвира Марковна сидела в кресле, когда к ней потихоньку подошла Люда, села на ковер рядом и, прижавшись щекой к руке, сказала:        — Мама, милая, прости…       Эльвира Марковна, не сразу сообразив, что Люды не было практически два дня, прослезилась.       «И как ее наказывать после таких слов?» — подумала женщина.       — Людочка, я-то прощу тебя, а остальные? — Эльвира Марковна подвинулась, посадила дочь к себе в кресло и обняла.       — Папка этого хотел, — сказала Люда.       — И мой тятя этого хотел, — ответила Эльвира Марковна. — И еще уйма человек мечтала об этом! Но одно дело — помечтать, а другое — пойти и сжечь все. Нельзя так. А тебя сейчас в тюрьму отправят.       — Мама, я никому не говорила, что ты есть, я говорила, что сирота, — продолжила Люда. — Чтобы тебя не опозорить и твоего мужа.       — Так все равно же узнали правду, у них служба такая, — сказала Эльвира Марковна, удивившись, что Константина Алексеевича назвали не «папой».       Женщина немного подумала и добавила:       — Подумаем, что теперь делать, Люда… Обязательно что-нибудь придумаем.