Призрение без презрения

      Люда сидела в коридоре гимназии и чуть безучастно смотрела в стену. Девочка тосковала по отцу и радовалась, что нашлась хотя бы мать. Нет, Люда понимала, что эта «не та» мать, но образ родной матери с годами потускнел настолько, что Эльвира Марковна казалась куда более реалистичной, нежели та самая умершая мать.       С Дашей и Олей особенно отношения не складывались хотя бы потому, что сама Люда не стремилась проводить с ними время, однако они ее не гнали от себя и допускали в какие-то свои развлечения. Однако Люду раздражали фразы, касающиеся что них, что нее про непристреленных котят, подзаборных щенков и выродков. Каждый раз, когда она напоминала, что не является выродком, девочки больше в шутку предлагали «ее светлости» не опускаться до уровня выродков, а она после этого уходила к себе. С другой стороны, если на протяжении пары часов ни Даша, ни Оля не начинали разговор про подзаборников, это время было достаточно веселым и интересным.       После урока было более чем логично идти обратно домой. Но, если подождать Дашу и Олю, и дорога обратно была бы куда веселее, и потом можно было порезвиться во дворе или доме.       Из-за стены раздавались слова на, по-видимому, иностранном языке и вымученный перевод. Периодически слышались такие слова как «фабрика», «ткань», «станок».       По малолетству Люда не была на фабрике, но слышала об этом от отца и других людей. Однако из-за стены звучали фразы, вроде, «трудятся от зари до зари» или «фабрикант наживается на рабочих».       Казалось, картинка окончательно сложилась в единое целое: не так уж и давно Константин Алексеевич объяснил ей, что ее, Людиной, вины в том, что ее отец умер, нет. Следовательно, виноват был в этом хозяин фабрики.       Злость настолько обуяла Люду, что стало глубоко плевать на то, что стоит подождать Дашу и Олю и провести время с ними.       Люда забежала домой, взяла спички, помчалась на фабрику. Проскользнула к корпусу, где располагалась контора. Слова отца в стиле «вот бы эта фабрика сгорела вместе с ее хозяином» зазвучали в ушах девочки, их Люда в свое время периодически слышала.       Люда проскользнула в здание, увидела незакрытый кабинет, вошла в него. Схватила какие-то бумаги, соорудила из них костерок, подожгла. Отходя, бросила еще сколько-то зажженных спичек на пол. Отошла подальше, начала наблюдать.       Казалось, ничего не происходило. Еще раз входить в помещение было жутко — не хотелось быть пойманной. Больше от отчаяния Люда стояла, поджигала спички и бросала их в кучу не пойми чего…       Эльвира Марковна сидела в своем кабинете, когда к ней прибежал взволнованный Петр.       — Марковна, там фабрика горит! — воскликнул он.       — Ваших рук дело? — спросила женщина.       — Мало ли, какие дураки есть на свете, но не думаю, — ответил Петр. — Может, хозяин кого из тех рабочих допек.       — Петенька, — сказала Эльвира Марковна. — Это их проблема, им ее и решать. Или ты к тому, что к нам будут претензии?       — Как бы нам, Марковна, склад не пожгли, — произнес Петр. — Охрану бы поставить.       — Хорошо, Петенька, поставим, — согласилась Эльвира Марковна.       Люду поймали сразу же. Сдали полиции в надежде, что она сдаст заказчика. Полиция, придя к выводу, что это не их подведомственность, спихнула Люду жандармерии.       — Еще раз, — произнес Филатов. — За каким чертом ты все это сделала?       — Папка всегда мечтал, чтобы фабрика сгорела, — ответила Люда. — А мне его не хватает.       — Брешешь! — Филатов снова ударил Люду по лицу. — Кто тебя сюда отправил? Кто велел поджечь фабрику?       — Папка этого хотел, — сказала Люда.       Филатов задумался. Судя по всему, пока что раскалываться подследственная не планировала. Хотя и явно высказывала антиправительственные высказывания, хоть и больше ругала хозяина фабрики и меньше «самого главного хозяина всего». Его имя Люда не называла, но виделось очевидным, что это царь.       — Потом расскажешь, кто тебя надоумил, — в то, что это идея Люды, не верилось. — Возвращаемся к самому началу. Кто ты такая?       — Людка, сирота, — ответила девочка, догадываясь, что если назовет Эльвиру Марковну или Константина Алексеевича, то причинит им немало проблем.       — Где живешь? — спросил Филатов. — Чем занимаешься?       — В подвале, — сказала Люда. — Прошу милости у добрых людей.       Казалось, Филатов вспомнил, что уже где-то видел Люду, но где — никак не мог понять.       — Брешешь! — Филатов больше на всякий случай ударил Люду по лицу. — Платье чистое, рожа чистая! И ни один дурак не будет давать деньги такой здоровой кобыле! Пахать на тебе надо!       Люда ничего не ответила.       — За бродяжничество отправляют в арестантские роты, особенно таких здоровых кобыл, на которых пахать пора, — Филатов решил дожать. — Признавайся уже, где живешь?       Люда окончательно замолчала. Слишком сильно бить Филатову было страшно: еще не хватало сотрясения мозга у подследственной.       — Вот и сиди здесь, пока не скажешь правду, — произнес Филатов. — Ни пить не дам, ни по нужде не выпущу.       Другой версии, нежели признаваться, Люда не видела. Однако все еще была надежда на то, что все хоть как-нибудь обойдется.       По-видимому, Филатов недооценил сообразительность Люды, поэтому даже не смог назвать точное время, когда она вдруг пропала из кабинета.       — Сбежала, паскудница! — выругался мужчина, но не слишком огорчился — толку-то от нее, все равно заказчика преступления не сообщила.       Эльвира Марковна не на шутку переполошилась, когда узнала, что на дворе уже вечер, а Люды до сих пор нет дома. Догадываясь, что просто так уж она бы точно не сбежала, женщина направилась в полицию.       — Светлые волосы, — перечисляла женщина. — Серое платье. Серое пальто, желтый платок.       — Ваша, значит? — спросил полицейский. Видя непонимание собеседницы, он добавил. — Фабрику ваша воспитанница сожгла, сейчас в жандармерии.       От услышанного Эльвире Марковне стало плохо. Женщина расстегнула пальто, обмахнулась и спросила:        — И что теперь?       — Откреститесь от нее — в тюрьму пойдет, — раздалось в ответ. — Не откреститесь — еще и платить за убытки придется.       На душе стало еще хуже, хотя казалось, что хуже уже быть не может.       Однако, услышав в жандармерии, что Люда сбежала, Эльвира Марковна почувствовала ком, подступивший к горлу, и сказала:       — Что же вы за жандармерия такая, раз десятилетнюю девку удержать не смогли! Как царя-то охраняете! А если кто посерьезнее придет, что, совсем конец режиму? Идеофреника поймали, да и то, повесить не смогли! Придет не идеофреник — все, крышка царю!       — А теперь все то же самое и под протокол, — ответил Филатов.       — Да могу и под протокол! — Эльвира Марковна уже плакала. — Диктую! Жандармерия настолько развращена, настолько превратилась в дом разврата, что единственно, чем занимается, так это приемом откупов от молоденьких подозреваемых и удерживанием статистики на идеофрениках, которые ничего даже сделать не могут! А придет кто поумнее — все, пиздец царской власти! И виноваты в этом будете вы!       — А пишешь-то зачем? — шепнул Николай Филатову.       — И подпись, пожалуйста, — произнес Филатов.       — Да подавись ты! — выругалась Эльвира Марковна, но вдруг взяла в руки лист бумаги, скомкала его и бросила в лицо Филатову.       — И на это документик составим, — ответил Филатов. — Идите, Эльвира Марковна, пока что не задерживаю.       Николай проводил взглядом плачущую Эльвиру Марковну и спросил Филатова:       — Не перегибай. Завтра вызвать, побеседовать уже без эмоций, обругать вдвоем и хватит с нее.       — Хорошо ему рассуждать! — возмутился Филатов. — А мне звание не вернули.       — Будешь возвращать звание на десятилетних дурах и матерях, потерявших сына — только подтвердишь ее слова, — ответил Николай. — Я завтра сам с ней переговорю, могу под подпись, чтобы эффект был получше.       — Нет, — Филатов расправил лист. — Ты свидетель, значит, им будешь. А откажешься — скажу, что Николай Лукич совсем обабился, ему всех жалко, вот и не может служить в полную силу. Получишь свое от начальства.       — Ну и дурак, — сказал Николай.