Призрение без презрения

      Мест, в которых Филатов чувствовал себя не просто не хозяином, но и несколько некомфортно, было не так уж и много. И на приеме у архиерея он как раз испытывал то самое чувство, когда находиться здесь больше не хочется, а уйти пока что нельзя.       Была идея направить официальный запрос от жандармерии с вопросом, приносила ли некая Евдокия церковное покаяние, ведь понятно, тайна исповеди, но информация об исполненном приговоре должна была хотя бы в общем виде, но стечь наверх. Однако этот вопрос относился не к ведению жандармерии, идти через уголовный сыск — достаточно долго, ведь им, бездельникам, в отличие от него, Филатова, это вообще не нужно, следовательно, можно ждать долго.       — Ваше Преосвященство, — Филатов сунул епископу бумагу с данными Дусечки. — Эта женщина приносила церковное покаяние, как и было предписано приговором суда?       — С чего бы жандармерии заниматься душеспасительными вопросами? — ответил епископ.       Филатов бы даже не удивился вопросу, вроде: «А ты, милый человек, приносил свое церковное покаяние дважды?» и даже подготовил ответ, что якобы ездил в Оптину Пустынь, но не озадачился вопросами бумажной подстраховки, однако уже вскоре информация по Дусечке была готова.       — Ваше Преосвященство, бумажку бы, что эта женщина до сих пор не принесла свое покаяние, — произнес Филатов.       Что-то в глубине души шептало ему: «Попроси такую же бумажку на Гусельникову», однако умом мужчина понимал, что Машунька явно исполнила приговор, пусть и чисто формально, следовательно, не стоило лишний раз подставлять себя.       «А вдруг соотнесут фамилии второго виновника, поймут, что он один и тот же, да по шея́м надают», — подумал Филатов.       Уже вскоре мужчина был счастливым обладателем документа, как он сам говорил, что «бессовестная женщина по имени Евдокия Ивановна до сих пор не соблаговолила принести церковное покаяние».       Дальше вариантов было два. Можно было пойти прямиком к Дусечке и предложить искупить свой грех иначе. А еще можно было пойти в полицейскую управу, чем Филатов и решил заняться.       — Дмитрий Геннадьевич, вам совсем нечем заняться? — опешил полицейский. — К чему сей балаган?       — Не балаган, а неисполнение приговора суда, — ответил Филатов. — Евдокию Ивановну приговорили к церковному покаянию? Приговорили. Почему она до сих пор не явилась в церковь?       — Хорошо, — махнул рукой полицейский. — Напомним.       Следующим пунктом программы Филатова был банк. Без особой надежды мужчина запросил всю историю по операциям, совершенным Дусечкой, и с изумлением увидел, что двадцать пять рублей были направлены в Забайкальский край.       — Куда конкретно? — спросил Филатов.       — Горный Зерентуй, — раздалось в ответ.       — Восхитительно! — не выдержал Филатов. — На каторгу она, значит, ребенково содержание шлет!       Счастливый обладатель уже двух бумаг Филатов направился в суд.       — Требую рассмотреть вопрос о снятии с этой паскудницы содержания! — с порога начал мужчина.       — Дмитрий Геннадьевич, прошу чуть вежливее, — ответил секретарь, принимая документы.       — Тратит она, значит, ребенковы деньги на содержание каторжан! — возмутился Филатов. — Сама скоро туда поедет, тепленькое местечко себе готовит!       «Отобрать ребенка, воспитать самому, никогда не говорить ему, какая тварь его родила, Елена Филипповна вряд ли будет против», — подумал Филатов.       Но, с другой стороны, Елена Филипповна была беременна вторым, возможно, не была бы против и третьего, так к чему всякая дурная кровь?       «Подождем, подумаем», — решил Филатов.       Дусечка без особой радости кормила Никитку и, смотря на него, комментировала:       — Вот вырастешь — тоже будешь бороться против царской власти, мамка пошла дальше, мамка себе смену растит и воспитывает правильно.       Надо было о чем-то разговаривать, тем более, что ребенку, как твердили все вокруг, было важно слышать человеческую речь.       — Никитка — переникитка, — говорила Дусечка. — Мало́й. Кто ты там еще. Что еще тебе сказать? Даже не знаю. Мне и сказать тебе нечего. Ну послушай, как я всякую ерунду несу, а чем еще сейчас заниматься. Ты лучше котенка, потому что котят топят, а тебя я бы не посмела утопить. И в приют не сдам, в приюте все дохнут, рано или поздно. Будем как-нибудь жить, придумаем потом, как.       Раздался стук в дверь. Не отпуская ребенка, разве что прикрывшись первой попавшейся тряпкой, Дусечка открыла и обомлела:       — А полиции что еще от меня надо?       «Ничего не нарушала, — подумала женщина. — Это же не жандармерия…»       — Евдокия Ивановна, вы до сих пор не принесли церковное покаяние по своему приговору, — сказал полицейский.       — У меня младенец на руках и живу одна, — ответила Дусечка. — С ребенком переться в церковь? Уж простите, нет желания.       — Евдокия Ивановна, вами жандармерия интересуется, — на этих словах Дусечка похолодела.       — Причина, — как можно спокойнее произнесла женщина.       — Дмитрий Геннадьевич Филатов обеспокоен тем, что вы до сих пор не принесли церковное покаяние, — сказал полицейский.       — Да чтоб он сдох! — выругалась Дусечка, успокаиваясь, что речь идет о столь незначительном вопросе. — Подрастет мало́й — схожу.       — Евдокия Ивановна, не затягивайте, — произнес полицейский, уходя.       — Да конечно, прямо побежала, — уже тихо сказала Дусечка, закрыв дверь. — Делать мне больше нечего. Пусть он первый сходит, сам же явно не был. А потом, может, и я до церкви дойду.